Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и золото шаманов (страница 50)

– Ну что, разбойники? – спросил он, внедряясь в гараж через приоткрытую Михаилом Соломоновичем створку. Вадик при его словах испуганно дернулся и чуть не обгадился от страха, услышав такие речи. – Залегли на дно и думаете, что вас никто не найдет?

Я напряженно замер, ухватившись за рукоять Сучьего ножа, а потом узнал голос и на душе сразу полегчало. Пришла уверенность в том, что мы выберемся.

Гольдберг-старший приехал выручать брата не с пустым кошельком. Иначе как объяснить, что все делалось быстро и качественно, будто по мановению волшебной палочки. И если с транспортировкой нашей компании проблем не возникало (посадил на поезд – и вперед!), то доставка золота казалась проблемой нерешаемой. Но только не для Давида Яковлевича.

– Ого, – только и сказал он, когда мы отскребли кусочек краски, обнажив истинное лицо Врат. – И это обе плиты? Тогда что же мы сидим? Приступаем к делу!

Молчаливый Михаил Соломонович привез «газель» досок, и к вечеру мы зашили обе створки в прочную тару, изнутри обмотав для полной конспирации рубероидом, рулон которого валялся в гараже.

Ночь мы со Славой провели на матрасах возле Врат, а Гольдберги отбыли в более комфортабельные условия. Сон не шел. Мы дружно чесались. Хотелось в баню, ведь не мылись больше недели, а только бегали по лесу и спали в одежде. От ведра с испражнениями несло. По крыше скрежетала когтями ночная птица.

– Слава, – сказал я, – а ведь мы богаты!

– Разбогатеем, когда домой вернемся. – Осторожность не покидала корефана.

– Разбогатеем! – с уверенностью заявил я.

На рассвете ворота гаража лязгнули. Мы спросонья схватились за оружие.

– Выспались, я надеюсь? – бодрый голос Давида Яковлевича полился елеем на наши душевные раны. – Тогда подъем, собираемся в дорогу.

Протяжно зашипев тормозами, у гаража остановилась пафосная «скания». Водитель был под стать Михаилу Соломоновичу – поджарый, молчаливый, в годах. Обращаться к нему надо было Валерий Палыч и на «ты». Впятером мы заволокли в кузов надежно упакованные Врата. Они весили удивительно много.

– Готово, – радостно объявил Гольдберг. – Сейчас мы поедем грузиться, а вы с Мишей позавтракайте в кафе на выезде.

Он забрался в кабину к Валерий Палычу и укатил на склад.

– Нам тоже пора, – лаконично заметил хозяин. – Волыны в гараже оставьте. Нехорошо получится, если менты на трассе запалят.

Мы с корефаном переглянулись. Достали из-под одежды стволы, протерли, сложили в углу и прикрыли ветошью. У нас еще оставались ножи. О них разговора не было, да и милиция в последние годы стала относиться к пикам спокойно.

Когда мы вышли на дневной свет, Михаил Соломонович оглядел нас с головы до ног и вздохнул.

– Ну, че, совсем завшивели в подполье? – Слава правильно его понял.

– Вроде того, – вежливо съехал Михаил Соломонович. – Предлагаю перед завтраком в баню. Сауну не обещаю, но душевая работает.

– Большего нам и не надо, – сказал я.

В машине, старом «шевроле тахо», ждал Вадик. Вид у него был нездоровый, но чистенький и нарядный. Двоюродный братец позаботился о нем, пока мы гнили на матрасах.

– Приве-ет, – сонно протянул он, когда я устроился рядом на заднем сиденье.

– Привет. Ты что такой вялый?

– Я ему димедрола вколол, чтобы тряску легче переносил, – пояснил Михаил Соломонович. – Что, тащит тебя, волка?

– Та-ащит, – пробормотал Вадик.

За минувший вечер они познакомились, и между ними что-то произошло. Судя по бойкому виду Давида Яковлевича, ничего слишком плохого и непоправимого, но отношение к Вадику явно ухудшилось. Должно быть, рассказал о наших подвигах.

Как бы то ни было, ко мне с корефаном Михаил Соломонович продолжал относиться вежливо, наверное, боялся. Мы посетили душевую на задворках автокомбината, открытую по первому же стуку пьяным сторожем. Зеркало в раздевалке отразило чью-то страшную чумазую рожу. Я даже не сразу понял, что мою. Надо же так изгваздаться! Впрочем, это было легко исправить. Горячая вода, мыло и старая мочалка – что еще нужно вышедшему из леса партизану? Разве что бритва. Одноразовый станок нашелся у запасливого старого черта. Мы привели внешность в порядок и почувствовали себя бодрее. Даже КПМ на выезде из Красноярска перестал нас пугать.

Из города выехали беспрепятственно. Дорожный инспектор мельком глянул документы Михаила Соломоновича и отпустил машину. Все было подозрительно мирно. Казалось, сюда не дошли известия ни об усть-марьском побеге, ни об усть-марьской резне. Во всяком случае, на пассажиров менты не обратили ровным счетом никакого внимания. Мы отъехали от поста и остановились возле дорожной закусочной. После бани зверски хотелось есть. «Скания» с Гольдбергом-старшим подвалила аккурат к десерту. Мы сели в «шевроле», и поездочка началась.

Меньше всего я хотел бы повторить этот забег. Если уж поездка в мягком вагоне из Москвы до Красноярска показалась мне безумно долгой, то что говорить о затяжном пути на машине! Перегоны, перекусы в придорожных гадюшниках и – дорога, дорога, дорога, перемежаемая редкими и короткими ночевками в мотелях. В детстве я никогда не хотел быть шофером-дальнобойщиком, в отличие от других мальчишек, наверное, инстинктивно понимал тоску бесконечной трассы. Решительно не принимаю этой романтики. Впрочем, trahit sua quemque voluptas.[20]

На второй день сидячего образа жизни расклеился Вадик. Мы со Славой переместились в «сканию», предоставив Гольдбергу-старшему вести машину посменно с другом, а Гольдбергу-младшему позволив улечься на широком диване «шевроле». Однако к Перми Вадику сделалось совсем хреново. Его трясло, мутило и подташнивало. Рана загноилась, он заметно ослаб. После Ижевска перестала помогать волшебная аптечка Михаила Соломоновича, и мы стали всерьез обсуждать – вернуться в город и сдаться на милость врачей или дотянуть до Казани, чтобы передать больного на руки каких-то сомнительных корешей Давида Яковлевича. Оба расклада были мутными, а первый так и вообще губительный: о пациенте с пулевым ранением в больнице сразу телефонируют ментам. И мы решили везти Вадика дальше. Золото в кузове не оставляло возможности выбора.

Вадиковы мучения кончились в Москве. Пока мы с грузом ждали в мотеле, «шевроле» умчался в город и к вечеру вернулся без раненого пассажира. Усталый, но довольный Давид Яковлевич предложил немедленно выдвигаться в Петербург. Мы домчали до него к полудню, трижды остановленные мусорами и один раз подвергнутые досмотру питерским ОМОНом с выворачиванием багажника и проверкой документов. Наши со Славой паспорта успешно заменила пятидесятидолларовая банкнота. Выглядели мы опрятно, вели себя скромно и претензий не вызвали. Да здравствует коррупция!

Я так и не узнал, что мы везли на «скании» от самого Красноярска. В накладной были указаны обои и плинтуса. Не исключено, что так оно и оказалось на самом деле.

Главный груз наконец оказался в гараже Давида Яковлевича, реализовав семейную легенду Гольдбергов в трех центнерах чистого золота.

Сибирская экспедиция закончилась.

Только сейчас, в спокойной обстановке, я смог оценить величие своей находки. Из дальнего угла гаража Врата являли собой потрясающее зрелище. Электрический свет отражался от них волшебный сиянием, в котором окружающие предметы теряли грубую реалистичность и обретали неземную эфирную красоту.

В то же время сияние Врат не имело ничего общего с мягким золотым светом из моего сна в часовне. Врата сверкали холодно, но неодолимо притягательно – зримое воплощение земной власти.

– Прекрасно, – позади отворилась дверь. – Я тоже все никак не могу привыкнуть.

Гольдберг зачарованно стоял на пороге. В пальцах дымилась толстая сигара.

– Становится понятно, почему евреи переплавили все украшения в золотого тельца, – хрипло сказал я, от долгого молчания и ядреного растворителя сел голос. – Пока Моисей получал инструкции на вершине горы Синай, стоявшим у подножия было явлено истинное божество всех времен и народов.

Давид Яковлевич улыбнулся.

– Странные мысли приходят в голову, если несколько часов подряд работать согнувшись, в парах токсичной летучей дряни, – с пониманием заметил он. – Пора сделать перерыв. Пойдемте кофе пить.

– С удовольствием. – Я прошел в дом мимо Гольдберга, который замер, затянувшись сигарой, и наслаждался картиной.

Не берусь утверждать, что его больше грело: красота золотого блеска или сознание размеров богатства в своем гараже. В любом случае, золотой телец снискал в лице Гольдберга искушенного поклонника. Давид Яковлевич разбирался в золоте. Через его руки прошло достаточное количество изделий из благородных металлов, чтобы сформировать и накопить тайное знание.

Мы расположились у камина, в котором догорали толстые головни. Два кресла, между ними столик с серебряным подносом, чашками и сахарницей. Гольдберг отвалил к столу возле дальней стены, на котором были расставлены кофейные причиндалы, и занялся ручной мельницей, массивной, старой, явно не XX века. По комнате поплыл запах свежемолотого кофе. Гольдберг засыпал его в объемистую медную джезву с длинной ручкой, залил водой, еще раз затянулся сигарой и подошел к камину.

– Пока Донны нет, можно посвинячить, – заговорщицки подмигнул Давид Яковлевич, присел на корточки и угнездил джезву на углях.