Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и золото шаманов (страница 22)

Который недавно был замурован.

Я глянул на компаньонов. Эти-то держались на удивление достойно. Вадик с интересом изучал сталагмит, лаская его кончик длинными тонкими пальцами, а Слава, выпятив челюсть, сосредоточенно уставился на завал.

– А вы, Илья, что думаете? – нарушил молчание Андрей Николаевич.

Вадик и Вася уставились на меня, словно ждали судьбоносного решения. Впрочем, нечто типа этого мне предстояло изречь. Сопровождающему надо было отчитаться перед хозяином, а Вадику – перед двоюродным братцем. Я зашел в нишу и поднялся по наклонной осыпи насколько сумел.

– Вы не знаете, какова толщина завала? – попытался я покачать верхний камень. Он держался прочно.

– Без понятия, к сожалению, – мотнул головой Лепяго. – Даже приблизительно не знаю.

– Плохо, очень плохо, – с расстановкой произнес я. – А… э-э, господин Проскурин не поможет нам рабочей силой?

– Феликс Романович? – испуганно покосился на Васю директор. – Я даже не знаю… Вам надо самому с ним поговорить, обсудить… Если будете вести работы, то, может быть, Феликс Романович подсобит. Я вас не обнадеживаю, это уж как он решит.

– Так, ладно, – заключил я и сбежал с насыпи.

Все, что хотел, я узнал. Сверху из-за завала не дуло, а значит, либо он настолько плотный или длинный, что не пропускает сквозняк, либо за ним находится глухая пещера, не имеющая другого выхода и даже трещины наружу. Что, в общем-то, не свойственно для известняков.

Не исключено, что она искусственного происхождения. И там кто-то есть. Или что-то. Что эвенки не хотели выпускать.

Я зябко поежился.

– Холодно у вас тут, Андрей Николаевич, – сказал я. – Пойдемте наверх, а то батарейки садятся.

– Отчего же, пошли, – засуетился Лепяго.

Фонари и в самом деле тускнели. Свет становился все желтее, словно подземелье отнимало у него силу, и мы поспешили вырваться из объятий тьмы, которая постепенно наваливалась со всех сторон, поглощая за нашими спинами нерукотворные колонны.

Когда мы наконец вынырнули на поверхность, все с облегчением вздохнули. Вася даже заулыбался. Мы дружно зашагали в лес, оставляя позади зловещий мрак пещерного входа. Обратная дорога показалась значительно короче, и спустя час мы подошли к машине. Водитель меланхолично курил, демонстрируя образчик чисто шоферской покорности судьбе. Правда, при появлении напарника он заметно приободрился и, похоже, перемигнулся с ним о чем-то, известном лишь им обоим. Вася, видимо, дал понять, что я согласился на раскопки. Он залез в кабину, а директор присоединился к нам. Всю дорогу царило напряженное молчание. Андрей Николаевич поначалу пытался заговорить со мною, но долго перекрикивать рев грузовика не смог и вынужден был заткнуться:

– Понравилась пещера? – проорал он.

– Очень! – крикнул я. – Вы детишек туда водите?

– Каждое лето, – кивнул Лепяго. – Хороша пещера!

– Холодно только!

– Что?!

– Холодно там, говорю!

– Сыро! Я тоже озяб.

Я кивнул и уставился в убегающий лес. Тема иссякла, но тут Лепяго толкнул меня локтем. Он что-то говорил, но я не расслышал.

– Верно, – проорал он в ухо. – Холодно сегодня очень. Я тоже замерз. В первый раз так.

Я пристально посмотрел на него, и директор умолк. Минут через сорок показались первые дома Усть-Марьи.

Заплатив шоферу чисто символическую сумму, мы отпустили машину. Зашли в избу, сели за стол и достали немудреную жратву, чтобы запитаться всухомятку. Возиться со стряпней мне расхотелось, экскурсия подействовала или просто в людях разочаровался, не знаю. Андрей Николаевич опять куда-то утек. Наверное, на доклад к хозяину. Да и хрен с ним.

– Как тебе пещерка? – спросил я у Славы.

– Гнилое место. – Корефан лущил яичную скорлупу, хмуро уставившись в стол.

– А тебе? – посмотрел я на Вадика.

Гольдберг скользнул по мне нерешительным взглядом и промолчал. Видок у энтомолога был несколько утомленный. Он напоминал слегка выжатый лимон. Должно быть, тоже прогулка подействовала. Я устал, но усталость эта носила не совсем физический характер (хотя пешком до горы и обратно получился не ближний свет), а скорее напоминала недомогание, которое могла бы ощущать подсаженная электрическая батарейка… если бы она имела чувства.

Нехотя поели. Слава с Вадиком прикончили недопитую накануне «Столичную». Меня даже пить не тянуло. Пообедав, устроили перекур. Вот тогда и объявился Лепяго.

– Илья, – директору было неуютно под прицелом волчьих глаз хмельного корефана, – вы не будете против навестить Феликса Романовича, а? Он очень просил вас зайти.

Лепяго было ужасно неудобно выглядеть этаким мальчиком на побегушках. Он переминался с ноги на ногу и покраснел до корней волос.

Я оглянулся на корефана. Слава хмуро курил, спрятав сигарету в кулак, и без всякой симпатии смотрел на Лепяго. Я кивнул ему, мол, будь наготове, и сказал, обращаясь к Андрею Николаевичу:

– Далеко идти-то?

– Нет-нет, совсем рядом, – заторопился тот, словно испугавшись, что я передумаю.

– Тогда за час обернемся.

Слава шумно выпустил через нос облако дыма, подтверждая, что намек понят. Если через час я не вернусь, он предпримет меры к розыску. Для начала, наверное, потрясет Лепяго на предмет того, где я нахожусь и как туда добраться. Подлый сексот получит свое, и это утешало. Nil inultum remanebit![11] Легионер Слава был готов железной рукой опустить карающий меч на голову предателя.

Идти в самом деле оказалось недалеко. Полковник Проскурин обитал в двухэтажном административном корпусе рядом с зоной. По мере приближения к нему росло гнетущее чувство уже виденного ранее, словно я здесь бывал, но только сейчас вспомнил. Дежавю, как говорят французы: характерный бетонный забор с густой спиралью колючей проволоки, пущенной поверху, и мрачные вышки с бдящими автоматчиками здорово напоминали аналогичное учреждение в Форносово, где я провел не лучшие годы. Даже вонь была та же: кислый смрад перепревших тел, тошнотной жрачки с пищеблока и еще чего-то, совершенно непередаваемого, что образуется от постоянной скученности озлобившихся мужчин, которые либо питают призрачные надежды, либо вконец отупели от безысходности. У меня аж дыхание сперло. Я тяжело сглотнул и замедлил шаг. В голове завертелись тягостные мысли, среди которых доминировало опасение, что меня могут здесь и тормознуть в случае несговорчивости. О хозяйском беспределе на таких вот «дальняках» я был прекрасно наслышан. Эти князьки карают и милуют по своему усмотрению. Бывало, что и своих «прапорщиков» запирали в ШИЗО вместе с зэками. Для самодурства в Усть-Марье почва самая благоприятная. Нет, решительно не катил такой расклад. Черт знает, что Проскурину взбрендит. Я остановился. Идти своими ногами в зону? Ну уж дудки! На кичу меня теперь не затащишь даже под страхом смерти.

– Почему вы остановились? – забеспокоился Лепяго.

Я испуганно озирал административный корпус, будучи твердо убежден, что не войду туда ни за какие коврижки. Страх снова оказаться за решеткой заглушал голос разума. К дьяволу все эти раскопки! Из-за запретки даже Слава не вытащит!

– Илья, да идемте же! – потянул за рукав Андрей Николаевич.

Переборов боязнь, я с тяжелым сердцем шагнул на территорию усть-марьского островка ГУИН.[12]

Хозяин Усть-Марьи оказался плотным мужчиной лет сорока пяти, с явной примесью кровей коренных жителей – эвенков или юкагиров.

– Ага, пришли, – изрек он вместо приветствия, прощупывая меня черными глазами-щелочками. – Ну, проходите, садитесь.

– Вот, Потехин Илья Игоревич, – угодливым тоном представил меня Лепяго. – А это Проскурин…

– Феликс Романович, – закончил хозяин кабинета. – Располагайтесь удобнее. Андрей сказал, что вы историк из Ленинграда?

– В общем-то, да.

– Тогда вы попали в богатый историями край. Музей видели?

– Очень интересная экспозиция, особенно нумизматическая коллекция. Да и этнографическая часть тоже сделана с любовью. – Я как мог постарался отблагодарить Лепяго за познавательную экскурсию.

Проскурин с одобрением посмотрел на Андрея Николаевича.

– Этот край вообще богат историями, – повторил начальник колонии. Он выдвинул ящик и достал оттуда красивый страшный нож с наборной рукоятью. – У меня здесь свой музей.

Я рассмотрел финку, насколько позволяло расстояние до стола. Узкий злючий клинок в две ладони длиною, острейшее лезвие, о которое, казалось, нельзя не порезать пальцы, просто взяв нож в руки, медная полугарда хищно загнута внутрь, рукоять набрали из плексигласа и красивого темного дерева, она заканчивалась небольшим медным же навершием с тусклой бляшкой расклепанного хвостовика.

– Это Сучий нож, – сообщил Проскурин. – Он откован из студебеккеровской рессоры, были такие грузовики, их американцы по ленд-лизу нам поставляли. Этот нож принадлежал Королю. Вы слышали о сучьей войне?

– Это когда блатные, сражавшиеся на Великой Отечественной, вернулись в лагеря, а правильные воры их не приняли?

– В точку! Этим ножом Король в сорок восьмом году перекрещивал на ванинской пересылке воров в сук.

– Я так и понял, что это знаковый предмет.

– Король был старостой на пересыльном пункте в поселке Ванино, – продолжил хозяин. – Он договорился с начальником пересылки об эксперименте по перековке и получил разрешение. Делал он так. Строил пересылку и при всех заставлял блатных целовать нож. Поцеловал – стал сукой. Тех, кто целовать отказывался, жестоко били и снова предлагали поцеловать Сучий нож. Самых упорных Король закалывал этим ножом, а потом на трупе расписывалась вся его пристяжь. Только в Ванино он лично убил более ста человек, а в суки перевел не меньше пятисот. На Колыму после войны шли этапы по Указам сорок седьмого года, а вход был один, через бухту Ванино. Потом Короля отправили в гастроль по пересылкам Дальнего Востока. Он добрался аж до Иркутска, на каждой пересылке и лагпункте оставляя десятки новых сук и трупы. Началась сучья война. После отъезда Короля воры начинали резать сук, суки мочили воров, это была гениально устроенная бойня. Война на самоистребление. Урки жрали друг друга, так было задумано!