Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и доспехи нацистов (страница 57)

— Я начал читать «Слово о полку Игореве» способом бустрохедон, как евреи Тору, и обнаружил немало интересного.

— Вот как? — пробормотал я, не ожидая перехода с математической темы в столь изощренное филологическое русло. — Как же это вы ухитрились?

— Мне вдруг пришло в голову, что боговдохновенный текст имелся не только у иудеев.

— И решили поискать славянские корни…

— И я их нашел! Почему, спросил я себя, русские не могли написать нечто подобное? Я пошел в магазин и купил самое последнее издание «Слова…».

— А почему именно «Слово о полку…»? — заинтересовался я.

— Ничего другого не нашел, — смутился Анатолий Георгиевич и тут же с жаром добавил: — Мне кажется, на это была воля Провидения. Оно указало мне подлинный текст. О богоизбранности «Слова…» как документа свидетельствует его полная тайн судьба. Чего стоит одна причина гибели подлинника в огне московского пожарища тысяча восемьсот двенадцатого года! На Русь тогда вторглись полчища Наполеона.

— Что-то припоминаю, — скромно промолвил я. Он отвлекся на минуту от своих эскапад и налил заварки. Терпеть не могу чай: последствия отсидки. Слава, например, не ест черный хлеб. Настоящей арестантской пищей — чифиром с чернягой — мы насытились по горло. Тесть, как назло, отрезал от бухана изрядной толщины ломоть, намазал маслом и принялся уплетать за обе щеки. При этом он не переставал болтать. Крошки изо рта периодически вылетали на стол. Я незаметно отодвинулся, чтобы не испачкаться.

— Я стал читать текст. Восхищения он у меня сначала не вызвал по причине крайней нечитабельности. Честно признаюсь, Илья, литературные достоинства его остаются для меня загадкой до сих пор, зато я понял главное: этот текст несет в себе закодированные пророчества!

Разубедить тестя не представлялось возможным, тут я откровенно пасовал. «Перед упрямой любовью к вымыслу здравый смысл бессилен».

— Тогда я бы вам порекомендовал исследовать старинный нравоучительный трактат «Колобок», в котором тоже можно найти немало сокрытых слов, — произнес я даже без иронии.

На кухне инженера, читающего беллетризированное бытописание новгород-северского князя хитроумным каббалистическим способом, чувство юмора увядало.

— Ты выглядишь не очень здоровым, Илья, — перешел на личности тесть. Должно быть, рекомендация перспективного текста не понравилась.

— Ну, так ведь и был отнюдь не на курорте. — Вероятно, смотрелся я и вправду не ахти, а чувствовал себя еще хуже. Организм изрядно поизносился за суматошную неделю. Болели голеностопы, саднили разодранные колени, и почему-то ныл бок, должно быть, застудил в лесу. — Теперь я понимаю, каково приходилось нашим во время войны.

— Какой именно войны? — с ехидством интеллигента новой эпохи поинтересовался Анатолий Георгиевич.

— Великой Отечественной, — вздохнул я. — Впрочем, немцев я понимаю тоже.

— Ах, Великой Отечественной, — снова загорелся какой-то безумной идеей тесть. Неумеренный энтузиазм не давал ему покоя. — Помнишь, я рассказывал о биочисле сто тридцать семь?

— Да, — безнадежным тоном сказал я. — Макс Борн и все такое.

— Так вот, насчет Великой Отечественной. — Он все-таки дорвался до карандаша. — Война началась двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. — Анатолий Георгиевич выдвинул ящик стола, извлек из-под засаленной поваренной книги не менее засаленную тетрадку, отыскал в конце чистый листок и написал: 22 06 1941 = 9 + 137 • 137 • (137 + 137). — А возглавляет грозный ряд девятка — цифра смерти!

— Ерунда, — Я брезгливо пошевелил пальцем придвинутую ко мне тетрадь.

Тесть вскинул голову. Глаза его снова заблестели.

— Но ведь биочисло есть.

— Число есть, — признался я.

Кухонный каббалист собирался еще что-то сказать и даже набрал в грудь воздух, как вдруг заклацал замок и в прихожую вошли Валерия Львовна с Маринкой.

С ощутимым облегчением я отправился поприветствовать дам.

Теща держала в руках объемистый хрустящий сверток.

— Мы тебе, Илья, спортивный костюм купили, чтобы дома носить, — сказала матрона, вручая мне пакет.

Тут я понял, что принят в действительные члены семьи.

Больница была как больница, хотя и лечились в ней сплошь менты. Мы с Пухлым навестили Диму, который лежал в гипсе с раздолбанным тазом и проклинал Рыжего на чем свет стоит.

— Не ругайся, Димон, лучше красненького выпей, — налил я ему полный стакан кагора. — Для крови полезно.

Главбух оживился. Не глядя махнул стакан.

— Как сам-то? — поинтересовался он, цепким взглядом елозя по больничному халату, прикрывающему мой кожан. Под курткой были надеты Доспехи, с которыми я на всякий пожарный случай не расставался.

— Слава Богу, — пожал я плечами. — Пыхчу помаленьку. Кстати, гмоха в лесу видел.

— О-о, — изрек Пухлый, — я-я, натюрлих!

— Возле Акима, — многозначительно добавил я, не вдаваясь в подробности, на запах вина стали подтягиваться соседи по палате. Дима все понял.

Я достал из пакета еще четыре бутылки. Пить так пить. Кагором мы запаслись в расчете на многоместную палату, наполненную алчущими мусорами. В сумке у ног Пухлого ждали своего часа восемь пузырей по 0,5. И дождались!

— Я Рыжего посажу, — пылко заверил Димон, вцепившись в мою руку. — Сука! Видишь, что он со мной сделал?!

— А то!

— Я его посажу, суку! — повторил Боярский подобно Катону-старшему, который каждую свою речь в сенате завершал словами: «Кроме того, я полагаю, Карфаген должен быть разрушен».

— Рыжий должен сидеть в тюрьме! — провозгласил я к всеобщему интересу окружающих нас ментов.

— Если увидишь его, звони, — попросил Дима. — У меня в палате мобильник. Костик, будь другом, дай человеку номер, для дела нужно.

— Пиши, — сказал молодой парнишка с загипсованной ногой.

Стараясь не показывать Доспехи, я полез во внутренний карман куртки и достал записную книжку.

— Абсолютно никаких проблем!

Пухлый сидел на соседней койке. Его оттопыренные уши напоминали локаторы. Я на секунду задержал на нем взгляд. О чем он думал в этот момент, когда мы сговаривались о ловле всем нам хорошо знакомого товарища по детским играм? Мне снова показалось, что Пухлый догадывается о чем-то связанном со «Светлым братством». Уж слишком много он молчал. Впрочем, Вова всегда был неразговорчив.

Усилием воли я отвел глаза от Пухлого и спрятал книжицу в карман.

— Я Рыжего посажу, гада, — в который раз поклялся Дима, когда мы уходили. Надо отдать ему должное, он не унывал, хотя и остался на всю жизнь инвалидом. Лечащий врач, которому я за лояльное отношение к пьянке выставил бутылку «Мартеля», сказал, что ходить Димон сможет, но только с палочкой, а первое время — исключительно на костылях. Я понимал, каково ему приходилось, и разделял ненависть к засадному древолазу. — Ильен, ты мне звони!

— Обязательно, — кивнул я, и мы с Пухлым покинули палату.

Зная, что мне за руль, я старался не пить, но набрался прилично. Слегка шатало. Когда мы залезли в «Ниву», я протяжно зевнул.

— Поехали на блядки? — предложил Пухлый, улучив случай попользоваться машиной.

— Поехали, — легко согласился я, заводя мотор.

Был уже вечер. Самое время для ловли ночных бабочек. Решив не искать приключений в центре города, отправились на проспект Просвещения. Гаишников там значительно меньше, и обитель Пухлого рядом, а бабочек на проспекте с ханжеским названием порхает ничуть не меньше, чем в самых злачных районах Питера.

Долго махать сачком не пришлось, и вскоре на заднем сиденье хихикали две разукрашенные дешевки непонятного возраста. В отличие от нас, они пока были трезвыми — их рабочий день только начинался, и набраться «девушки» не успели. Мы доехали до метро. Вова затарился литровиком водки и непонятным ликером ядовитой расцветки. Я догадывался, какое прекрасное утро предстоит нам от этого коктейля: головка бо-бо, во рту кака, денежки тютю. Знакомые ощущения. Я решил тряхнуть стариной. Во мне взыграла молодецкая удаль.

— Ну что, красавицы, поехали кататься! — молвил я, отчаливая от остановки.

«Нива» понеслась по направлению к дому Чачелова. По левой полосе можно было разогнаться до ста восьмидесяти, что я и сделал. Попутные машины старались увернуться, видя, что я собираюсь таранить их в зад. Мне было наплевать на эмоции водителей. Пухлый, опустив стекло, утробно рыгал наружу. В распахнутое окошко задувал ветер.

— Джентелемены, — развязным тоном попросила одна из бабочек, — одолжите дамам куртку, а то холодно, как бы не отморозить чего.

— Мне самому холодно, — сказал Пухлый, однако стекло не поднял.

— Ну, тогда лезь к нам, я тебя лучше всякой куртки согрею, — донеслось сзади.

Изуродованная рожа Чачелова пренебрежительно скривилась.

— Куртка — это вещь, — с типичным для него цинизмом отчеканил он, — а тебя пять минут делали, дура.

Девицы не нашлись, что ответить. В салоне повисла тишина, нарушаемая оскорбленным сопением да ревом работающего в режиме форсажа мотора. Обихоженный движок старался угодить хозяину, и как-то неожиданно быстро я зарулил во дворы Гражданского проспекта. Пухлый обитал на прежнем месте.

— А куда это мы приехали? — вдруг заволновалась одна из «красавиц», когда я остановил машину у чачеловского парадного.

— Ко мне домой, — ответил Вова.

— Мы так не договаривались, — стала упрямиться та. — Вдруг у вас там групповуха?

— Нет, в квартиру мы не пойдем, — поддержала соседка. — Давайте уж здесь.