Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и доспехи нацистов (страница 46)

Жизнь постепенно загоняла меня в цейтнот.

— Неужели я так плохо выгляжу, насколько себя чувствую? — сохранил остатки юмора синявинский Рэмбо.

— У тебя ебало как у Ганнибала, — ответил непредсказуемый Вова.

Балдорис не стал спорить, только задумчиво поправил за козырек гансовку и прошествовал дальше, почесывая искусанную комарами щеку. Какого из Ганнибалов — римского полководца или предка Пушкина — имел в виду Чачелов, осталось неизвестным, потому что из чащобы, откуда мы вчера пришли, донесся пронзительный вопль.

— Курочка в гнезде, яичко в пизде! — Я быстрее остальных сообразил, что это может означать, и вскочил, схватив винтовку.

Кто-то попался в ловушку. Шел в потемках по примятому папоротнику и угодил на острые колья. Сильно вряд ли поранился — выемка в земле была не настолько глубокой — но пропороть бедро, рассадить бок или руку вполне мог.

А кому ходить по лесу в начале шестого утра? Только «немцам».

Раненый в любом случае задержит преследователей. Из леса доносились неразборчивые возгласы. Как я определил, все с одного места. Оступившемуся товарищу оказывали медицинскую помощь.

— Собираемся, быстро! — скомандовал Пухлый, закидывая на спину рюкзак.

— Что случилось? — не понял Глинник. — Кто кричал?

Причитания от капкана затихли.

— Немцы идут.

— Какие немцы???

Все остальные принялись торопливо навьючиваться.

— Вчерашние, — отрезал Пухлый. — Постой немного и узнаешь.

Глинник перестал задавать глупые вопросы и присоединился ко всеобщему копошению.

— Есть, — негромко сказал Аким. — Легки на помине.

Промеж деревьев шустро сновали люди в цветастом, а потому хорошо приметном камуфляже.

— Придется стрелять. — Пухлый снял затвор МП-40 с предохранительного взвода. — Аллее пункер.

Не знаю, были ли нападающие панками, но повоевать они любили. По нам открыли огонь. Боря с Димой попадали на землю. Аким сноровисто вскинул к плечу шпалер и шарахнул по воякам стоя. Я припал на колено, захватил в целик фигуру немца. Он бежал прямо на меня, пестрое пятно дергалось. Я нажал на спуск, подведя мушку под центр силуэта. Куда-нибудь да попаду. Куда конкретно, значения не имеет. Пуля в туловище выводит человека из строя. «Немец» упал.

— Шнель-шнель! — во всю глотку заорал Пухлый, ускоряя пинком под зад нерасторопного Балдориса. Сам он не стрелял. — Держаться берега, на дорогу не выходить!

Он был прав. На открытом пространстве нам из автоматов быстро наведут решку. В зарослях предпочтительнее одиночный прицельный огонь.

«Немцы» больше не шмаляли — сами залегли в страхе. Мы сквозанули от них, пронеслись через дорогу, нырнули в лес и вскоре выдохлись. Партизанская жизнь с ее недоеданием, ночевками под открытым небом и постоянными маневрами здоровья не прибавляла. Балдорис стер ноги и поэтому все время отставал. Мы были вынуждены приноравливаться к его скорости. Соответственно, снизили темп марша.

Именно благодаря этому Акимов заметил мину и сумел вовремя остановиться.

Черный капроновый шнур был натянут на высоте бедра. Деревья впереди редели, видно было реку. Кто-то установил натяжник, чтобы идущие к поляне не могли пройти опушку незамеченными. К сосне была привязана сигнальная мина. Мы с Акимом аккуратно сняли ее.

— Они от нас не отстанут, — сказал Глинник.

— Уже отстали, — дернул я башкой в ту сторону, откуда мы пришли.

— Надо все-таки позвонить, — завел старую песню Дима.

— Никуда не надо звонить, — осадил его Пухлый. — Сам видишь, что это не менты. Это мастодонты какие-то уродские вроде нас, лесные братья. Немцы, короче. Войну нам объявили.

— Придется воевать, — хмыкнул Боря. Из-под каски его текли струйки пота. Таскать на горбу, помимо вещмешка, двенадцатикилограммовый деготь, да еще бегом, занятие изнурительное. Меня самого уже одолела трешка, хотелось бросить ее и забыть, что оружие вообще есть на свете.

— Чисто по жизни, впереди должна быть засада. — Пухлый снял рюкзак, убрал в него мину и достал бинокль в твердом кожаном футляре. — Надо произвести разведку. Пойдем, Ильен, и ты, Аким. Остальным — тусоваться, не давать Димону звонить. Наблюдать за лесом, немцы могут догнать.

Раздав ценные указания, Пухлый бесшумно двинулся к опушке. Я натянул капюшон своего маскировочного комплекта, словно это делало меня невидимым. У кромки леса мы остановились. Пухлый достал из футляра «цейсе».

— Вижу снайпера, — шепнул он, передавая бинокль Акиму. Тот посмотрел в указанном направлении и протянул оптику мне.

— Гляди на двойную сосну, — негромко сказал Аким. — Видишь в развилке снайперское гнездо?

Я приник к окулярам. Мощная цейссовская оптика давала двенадцатикратное увеличение. На приметном дереве я без труда различил мохнатый, неброской зеленой расцветки ком, из которого торчал вороненый ствол. Человек, замотанный в масксеть, примостился на рогатине, наблюдая за лесом. Ждал сигнала красными ракетами, указывающими местонахождение противника, а при нашем появлении на открытом пространстве — множил на ноль кого мог. Тактика, не свойственная милиции. Подобным образом действовали финны в приснопамятную кампанию. Ныне так могли поступить только люди, зацикленные на той эпохе, изучившие ее столь подробно, что решили воплотить на практике. То есть отмороженные трофейные мастодонты.

— Нам и впрямь объявили самую настоящую войну, — молвил я, отдавая бинокль.

— Всамоделишную, — процедил Аким, двигая желваками. Борода его грозно топорщилась. Заметно было, что по отношению к подонкам, затеявшим с нами смертоубийственную игру, он настроен весьма категорично. — Чудом на растяжку не нарвались.

— Проворонь ты нитку — и капут, — вполголоса сказал Пухлый. — Запросто могли осколочную мину поставить — у них в голове ведь накакано.

— Интересно им, петухам, — поддакнул я. — Развлекаются, ребятишки.

— Обходить снайпера не имеет смысла, — продолжал рассуждать вслух Чачелов. — У него наверняка другие натяжники стоят.

— Да и наблюдатель такой может быть в лесу не один, если его запросто на ночь в засаде оставили, — поделился я своими соображениями. — Если только нас на него не гнали специально.

— Вряд ли всю ночь сидел. Недавно вылез, — высказался Аким и сделал неожиданный вывод, — а потому у него глаз сейчас весьма острый.

— Как плохо, — пробормотал я. — Будем отступать?

На меня не обратили внимания.

— Сможешь его застрелить? — спросил Пухлый Акима.

Помедлив, тот кивнул.

— Сниму. До него метров сто пятьдесят. — Он сдвинул на затылок ушанку и пристально вгляделся в цель. — Попаду, будь уверен. «Кукушка» эта из своего гнезда вылетит — только перья посыплются.

— Тогда вали.

Участь снайпера была решена.

Акимов снял шпалер с предохранителя. Медленно вскинул к плечу. Без бинокля снайпер казался лиственным пучком-переростком, неизвестным образом очутившимся на сосне. Аким пару раз глубоко вздохнул, на миг прикрыл тыльной стороной кисти правый глаз, уверенным движением положил руку на спусковой крючок, прицелился и задержал дыхание. Хлобыстнул выстрел. Пучок свалился на землю.

— Готовченко, — доложил Аким, передергивая затвор. — Пошел на удобрения.

«Где-то за лесом что-то полыхнуло, и сквозь чащу леса Иван стремительно отправился на тот свет».

— Не двигается, — оторвался Пухлый от бинокля. — Хорошо шандарахнулся.

— Знатно, должно быть, с такой-то высоты, — согласился Аким.

— Пошли, пока не очухался!

Мы поспешили к подбитому снайперу. Он не шевелился.

Пухлый ухватился за край маскировочной сети, потянул. Вывалилась винтовка. Я поймал ее за ствол. Это оказалась СВДУ — «драгуновка» в компактной модификации булл-пап, с магазином позади спускового крючка. Знатоки Финской войны были оснащены новейшим оружием спецназа!

«Камуфляж капрала Папича» продолжал разматываться. Наконец Вован сдернул его. Лицо у парня было неестественно вывернуто к спине. Смерть наступила не от пули: упал вниз головой и сломал шею. Он был высокий и светловолосый.

Я ощутил озноб. Человека этого я знал. Более того, чуть было не зарубил мечом в собственной квартире. У моих ног лежал альбинос: полноправный представитель «Светлого братства», возможный потомок великих выходцев из легендарных северных земель. Без сомнения, это был он, только рубиновые кроличьи глаза помутнели и стали коричневыми.

Нас преследовали настоящие немцы.

— Отвоевался, засранец, — нервно выдохнул Аким, одновременно гордясь и боясь своей победы. Не каждый же день приходится убивать человека. Мне приходилось. Я знал, что ничего хорошего в этом нет.

— Надо сваливать, — хмуро буркнул Пухлый. — Димон совсем на измены сядет, когда увидит.

Неуловимая глазом черная нитка простегнула тело Акима насквозь. Гулко раскатился по лесу выстрел. Мы повалились на землю все вместе: я, отбросив СВДУ, ничком; Пухлый, выставив автомат, приткнулся за труп «светлого брата»; а Акимов — навзничь.

Мы лежали, не поднимая головы, стараясь угадать, где примостился стрелок. Акимов начал хрипеть. Рукавом он терся о мою щеку. Пуля ударила его рядом с сердцем. Из открытого рта рвался протяжный предсмертный выдох. Меня стало трясти от отвращения.

Пухлый медленно отползал за дерево.