Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и доспехи нацистов (страница 38)

— Про партизан доводилось слышать немало разного, — сказал я. — Наверное, немцы их не зря вешали.

— Должно быть, имелся у них резон, — рассудил Акимов. — Просто так, думаю, вздергивать никого не стали бы. Видел я кинохронику; вешают кого-то, но за какую вину — не написано. Может быть, это злостный уголовник, которого по закону военного времени казнить полагается. До тюрьмы-то его надо везти, а в дороге кормить и охранять, что в прифронтовой полосе дело весьма затруднительное. А партизанов бандитами считали. Правильно, по-моему. Это ведь только в книжках пишут про благородные устремления, а если он на деле поезд под откос пустил, чтобы с товарищами помародерничать, кто он после этого? Бандит, я думаю. Так?

— Логично, — согласился я.

— Правды о войне сейчас никто не знает, — понесло на философствование Акима, — да и какая она, правда-то? Правда — вещь некрасивая. А мы ведь народ-победитель, основная задача которого подрастающее поколение в соответствующем духе выпестовать. Вот и сочиняли баснописцы всякую ересь. Партизаны, подпольный обком, пионеры-герои. Ты взгляни на подвиги этих пионерчиков: один сорок человек отравил, другой сжег чего-то, хороши детки! Ту же Зою Космодемьянскую взять. Поперлась, дура, спьяну сарай поджигать. Ее сами крестьяне и захватили. Отфакали и сдали немцам. Правильно сделали, по-моему. Вот ты как поступил бы, если б вознамерились спалить твой сарай?

— Рыло бы начистил, — честно признался я.

— Не всегда эффективно, особенно когда имеешь дело с пьяной дурой, — возразил Акимов. — Тем более селяне, как люди законопослушные, сдали преступника представителям власти. В милицию по-нынешнему. А что еще с ней, шалавой, делать? Бока ей намнешь, отпустишь, а она со злости вернется и сожжет тебя всего дотла. А представляешь, у тебя дом сгорит, да еще зимой? Я сам в деревне мало жил, но могу себе представить такое бедствие. За дело ее повесили, вот что. Потом уже комиссары историю приукрасили.

— Это называется героизацией, — сказал я.

— Возможно, — кивнул Аким. — Вижу, ты понимаешь. Я был бы не против, если б Гитлер Россию завоевал. Сталина бы повесили, пидораса усатого. Моего прадеда по батиной линии в тридцать восьмом году расстреляли, а родню, по мамкиной, еще в двадцатых при коллективизации вырезали. Продобоз с отрядом чона приехал и полсела, говорят, просто в расход пустили. Знаешь про чоны?

— Части особого назначения? — с этой гранью Новой истории я был знаком весьма слабо. — Что-то проходили в университете, да все больше мимо. Я специалист по ранним эпохам.

— Знаешь, из кого они комплектовались?

— Из энтузиастов, комсомольцев-добровольцев? — предположил я.

— И еще по возрастному признаку, — щеки Акима окаменели. — Добровольцев безнаказанно пограбить да пострелять до черта в те времена было, но в Красную Армию брали только после шестнадцати. А в четырнадцать можно было только в чон вступить, если ты комсомолец. Вот кто тогда крестьян резал — убийцы по четырнадцать-пятнадцать лет. Детки сопливые, юные герои!

— Маленькие детки — маленькие бедки, — вздохнул я. — А потом герои подросли и наступил тридцать седьмой год.

— Красные людей как семечки лузгали. Батя у меня на Сталина злой, и я вместе с ним тоже. Может быть, мы сейчас лучше бы жили, если б Адольф к власти пришел. Немцы бы нас не поработили. Все эти колонисты, кто на захваченные территории приехал, просто растворились бы среди русских лет за сорок-пятьдесят. Как это называется, я забыл?

— Ассимиляция, — задумчиво подсказал я. — Ты прав, народ нельзя победить. Народ можно только полностью уничтожить. В противном случае произойдет естественный процесс поглощения. В России всегда жили обрусевшие немцы и множество представителей иных народов, культура которых плавно смешивалась с исконной. Уничтожать же русских фашисты не собирались — это признают сами большевики. Звучит абсурдно даже для нашей пропаганды. Хотя… детям… в школе…

— Было, было, — покивал Аким. — Рабы, концлагеря, в Германию гонят как скот. У нас, по-моему, зэки до сих пор хуже всякого скота в «Столыпине» ездят. Не говоря уж о лагерях.

Последнее мне объяснять было не нужно.

— Есть и такое, — сдержанно высказался я. Разглагольствовать на тему ГУЛАГа не хотелось. Аким не знал, что я сидел. Я не скрывал, но и разглашать не торопился.

Относительно концлагерей у меня имелось свое мнение. Родился я, к счастью, поздно, чтобы их сравнивать, но мне почему-то кажется, что отечественные были не лучше фашистских. Только за период, прошедший с эпохи Гитлера, германские пенитенциарные учреждения шагнули далеко вперед в плане благоустройства и уважения к правам граждан, а наши остались на прежнем уровне, да еще, по высказываниям зоновских пенсионеров, сильно изгадились.

— …Насчет того, чтобы Ленинград с землей сровнять.

— Что-что? — погруженный в свои мысли, я прослушал.

— Я говорю, ерунда все это, чепуха на постном масле, что Гитлер приказал не оставить от Ленинграда камня на камне. Комиссарская пропедевтика.

— Как?

— Пропагандистская педерестическая проповедь, — расшифровал Аким. — Мой батя такое словцо придумал.

— Что ж, исчерпывающе точно. — Словечко для обозначения бесстыдной пропаганды, переполненной тенденциозными искажениями, было хорошее. — Имела место подобная идеологическая педерсия насчет Ленинграда, — констатировал я. — Ты сам пришел к такому выводу или опять батя подсказал? Он у тебя, я вижу, умный человек был.

— Своей головой додумался, — хмыкнул Аким. — Что у меня тентель, совсем тю-тю? Неужели неясно, что если бы город хотели уничтожить, то за три года осады это могли сделать раз сто. Сровняли бы так, что даже подвалов не осталось бы, как в Сталинграде. Ведь пригород, где велись боевые действия, был полностью сметен. Потом уже все лесом заросло и заново обстроилось. Те же деревья — по пригороду они в основной массе моложе пятидесяти лет, а в центре Петербурга полно очень старых.

— Логично, — подтвердил я. — Все признаки указывают на справедливость твоих выводов.

— Вот и я о том, — с напором заговорил Аким, на практике применивший метод дендрохронологии, сам того не подозревая. Он был исключительно смекалист и делал очень верные умозаключения без всякого исторического образования. — Немцы Ленинград втихую очищали от жителей: заблокировали и морили голодом. Зачем уничтожать огромный портовый город? Адольф был не настолько глуп, чтобы отдавать такие приказы. Подобная херня могла прийти в голову только нашим пропагандистам. Брехали, пидорасы, невзирая на очевидные факты. Например, исторический центр почти не был разрушен, старые дома на Васильевском острове и Петроградской стороне стоят целые.

— Их восстанавливали, — заметил я. — На гранитных парапетах мостов и колоннах Исаакия до сих пор сохранились выбоины от осколков.

— Случайность, — смутить Акима было непросто, — на войне вообще полно случайностей. Бомбили-то в основном зенитные батареи и места скопления военных. Уничтожать памятники культуры не могло взбрендить даже бесноватому фюреру. Разве что нашим комиссарам. Как бы над ним ни изгалялись после его смерти жиды, я в их болтовню не поверю. Я все доказательства своими руками из земли доставал, поэтому мне насрать на пропедевтику.

— Но щербины на Исаакиевском соборе имеют место?

— Там зенитки стояли, — отмахнулся Аким. — К тому же были случайные бомбежки, когда летчики сбрасывали груз не по назначению из-за обстрела тех же зениток или наши истребители их пугали. Вот и спешили избавиться от лишней тяжести, чтобы горючего хватило обратно долететь. А наши летчики «юнкерсам» покоя не давали, особенно когда из Горелово на место нынешнего Сосновского парка аэродром перебросили, поскольку отступали.

— Было дело. — Я знал Сосновку как свои пять пальцев. — Как-то давно я там на болотах, что у Тихорецкого проспекта, на сожженный блиндаж наткнулся. Патроны от «нагана» нашел.

— Жил, что ли, рядом?

— Вырос там.

— Забавно, — улыбнулся Акимов. — В Сосновке, наверное, можно копать. Там, похоже, бои шли.

— Навряд ли, — неуверенно сказал я, — уж слишком близко к городу.

— В сороковых годах это место еще не было городом, — резонно возразил Аким. — Там был лес. Немцы вполне могли дойти до аэродрома. Чего ты хочешь, если линия обороны проходила по Кировскому заводу?

— Так ведь это южное направление. — Я помешал в котле бурлящий супец, он был почти готов.

— А Сосновка была тогда дальней окраиной. Это я к тому, насколько фрицы к городу близко подошли. До Стрельны можно было на трамвае доехать, прямо в немецкую комендатуру, а это уже тыл! Касаемо Сосновского парка, я думаю, война там все же была. Чего ты хочешь, если на Суздальском проспекте, когда его строили, находили стреляные немецкие гильзы!

Тут даже я, поднаторевший в языковых баталиях, не мог ему прекословить. Акимов познавал историю с лопатой в руках, как заправский археолог. Он был своего рода экспертом по Великой Отечественной. Я завидовал ему. У меня такого мощного опыта не имелось. Очевидно, для этого было необходимо воспитываться в семье трофейщика.

И очень Родину любить.

— Странно, что ты по примеру Глинника не носишь фельдграу, — расплющил я на щеке очередного комара, — прикид красного партизана с твоими убеждениями не сочетается.