Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и доспехи нацистов (страница 35)

В этом он был готов присягнуть даже на Библии. Существ, о которых шла речь, из нашей компании виляли все, кроме меня и Рыжего. Синявино, конечно, место болотистое и набитое трупами, но я почему-то не верил в существование троллей, хотя юные следопуты били себя пятками в грудь, утверждая, что подвергались преследованию со стороны гмохов.

— А кто его видел? — спросил Балдорис.

— Я! — почти хором заявили Крейзи, Пухлый и Дима.

— Да ну вас, врете ведь, — отмахнулся Глинник. — А что он… как его… творит?

— Водит по лесу кругами, — пустился в объяснения Крейзи, — может украсть рюкзак с продуктами, в трясину завести.

— И еще гмох жутко смердит, — с удовольствием добавил Пухлый. Он любил эпатировать публику.

Ошарашенные покатившей темой, мы вынуждены были промочить горло, теперь уже без исключения все, и я продолжил:

— Гмохи гмохами, а Синява сама по себе очень странное место. Встречалось мне нечто инфернальное. Однажды пру я провиант в лагерь, — Пухлый с Крейзи, помнившие этот случай, закивали, — за спиной у меня нагруженный рюкзак, в руке сумка, весившая тоже немало. На боку «шмайссер» Пухлого висит, потому как время позднее, а кто знает, что в лесу может встретиться. Та же шпана деревенская по пьяни часто с оружием болтается. Да и вообще… Тут ночью не то чтобы страшно, а так… неприятно. Людей в войну все-таки много полегло, погибших насильственной смертью и по христианскому обряду не погребенных. Образовалось большое количество неприкаянных душ. У мемориала в этом плане поспокойнее: там и хоронили, и священники приезжали отпевать, зато дальше не так хорошо. А до лагеря километров восемь. Пока я топал, совсем стемнело. Не видно ничего, я только чувствую ногой колею, по ней и ступаю. Рядом с дорогой кусты, и я слышу, как по ним кто-то ходит. Двигается параллельно со мной неизвестно зачем. Сначала я думал, что это какое-нибудь животное. Взял, перешел на полоску травы, которая между колеями растет. Иду совсем беззвучно и определяю, что шагает он в такт со мной: я ногой бесшумно — топ и он по веткам — хрусть. Меня это достало. Я останавливаюсь, ставлю сумку. Выходи, говорю, и затвор у «шмайссера» с предохранительного взвода снимаю. Вижу, в темноте появляется передо мною шагах в двадцати бесформенный силуэт. Вышел и стоит, какой-то совсем непонятный. Я его спрашиваю: ты кто? Он молчит. Мне все это осточертело, и тогда я по нему из автомата полоснул. Сам ослеп от этого пламени, оглох. Наверное, полрожка усадил. Не вижу ничего, не знаю, куда он делся. Да и неинтересно мне. Я поторопился съебать. Автомат за спину закинул, сумку подхватил и — к лагерю.

— Это был гмох? — спросил скептически настроенный Балдорис.

— Не знаю, что это такое вообще было. Затрудняюсь сказать, — пожал я плечами.

— Бегом к нам примчался как лось, весь в пене, — затараторил Крейзи, брызгая слюной, — такой весь на нервяке. А-а, верещит, я лешего видел.

— Ленина, — вставил главный пивень Дима, дотягиваясь до бутылки.

Дерябнули еще. Некирная троица пропустила.

— Я как-то лешака видел, — поведал Аким, вы-терев ладонью рот, — на Ладоге. Порыбачить меня пригласили. Приехали, выпили, посидели. Я в лес зачем-то поперся. Не знаю, что меня толкнуло. Ну, пошел и пошел. Бродил-бродил, места незнакомые, но, чую, кружит. Кружит и кружит по лесу. Никогда со мной такого не было. Короче, дело к ночи, стемнело, и я решил больше не плутать, а до утра отсидеться. Выбрал местечко поудобнее и на каком-то поваленном дереве прикорнул. Светает. Я проснулся, хочу встать, а не могу. Словно что-то удерживает. И неприятное чувство такое, как ты, Илья, говорил. Проморгался. Вижу, что сижу в кустах, за ними открывается маленькая поляна, окруженная деревьями, а на ней стоит какой-то черт. Ну, не черт, я так, гм, фигурально выражаюсь, — поправился Аким, смущенно блеснув филологической терминологией. — Демон, короче, стоит. Огромный, значительно выше человека. Не соврать — метра три. На ногах стоит, по-людски, только шерстью весь порос, зараза.

— Это, наверное, лесник был, — сострил Пухлый забивая косяк.

— Не знаю, кто это был, — сказал Акимов. — Такая падаль, типа снежного человека. Страхолюдный. Я сижу. Мне ни встать, ни охнуть, ни вздохнуть. Как замер против своей воли. Полчаса, наверное, так сидел, пока демон не ушел. Отпустило меня, я с места снялся, долго не шастал — вышел к канавам, там сараюга какая-то стоит. Я вдоль канавы пошел и выбрался прямо к своим. Им рассказал, думал, не поверят. Поверили, к моему удивлению. Это леший, говорят. Три года назад завелся, паразит, тогда люди начали исчезать. Вообще-то люди здесь всегда пропадали, леса вокруг Ладожского озера глухие, потеряться — как два пальца обоссать. Но этих находили. Мертвяков. Все изгрызенные, будто зверьем, но это не звери, они едят по-другому. Последний раз, перед нашим приездом, мужика нашли в этом сарайчике рыбацком, мимо которого я пробегал. Тоже рыбку половить приехал. Изорванный весь, лица нет — съедено, с головы мясо до кости обглодано. Выпотрошен, кишки из брюшины выжраны просто напрочь. Зверье так безобразно не делает. Лешак, наверное, постарался. И меня бы растерзал, да Бог миловал. А может, сытый был.

— Вот дела, — вздохнул Глинник. — Что же мы до сих пор гмохов не видели?

— Потому что вы тут совсем недавно и далеко в лес не заходили, — авторитетно заявил Крейзи. — Поживете на болотах подольше, не то увидите.

— Правда? — спросил вполовину от нашего пьяный и поэтому не утративший критического отношения к услышанному Балдорис.

— Какой уж тут охмуреж, — подтвердил Дима Боярский. — Ильенчик когда стрелял, знал, что за рожок зря потраченных патронов можно запросто по морде получить.

— Значит, и в самом деле правда, — пробормотал Глинник.

Он был знаком с понятием дефицита боеприпасов.

— Правда-правда, — завелся Крейзи. — Мы еще и не такое видали, скажи, Ильен?

— Ну да, — мне захотелось рассказать им о Доспехах Чистоты, найденных в кургане под останками великана-богатыря, о волшебном озере, посылающем чудесные сны, и выползне из Лужи, съевшем лису, но я понял, что мне вряд ли поверят, и прикусил яаык. — Было дело.

— А что было? — подсел на уши Балдорис.

— Помнишь, Ильен, как наши встали, мы видели?

— Помню, — признался я. История была гнусная и жуткая, вспоминал я о ней с неохотой. — Тебе нравится ворошить это, Сашка?

Но Крейзи был crazy, да еще Балдорис, чья любознательная натура не ведала покоя, с упорством разламывающего термитник муравьеда он совал нос во всякие пыльные дела. И мне пришлось выслушать и пережить снова то, о чем я упорно старался забыть.

Наверняка всем, кто лазил по местам боев, встречались скелеты в истлевшей форме и остатках снаряжения, лежащие на лесной подстилке или поверх бруствера. Что противоречит естественному положению вещей, так как за полвека могли уцелеть лишь зарытые трупы, остальные растащили и съели животные. Люди несведущие сего не понимают, отсюда и происходит распространяемая новичками похвальба, как им удалось найти нетронутое «черными» и «красными» следопытами место, где солдаты валяются просто так. Слухи живучие, но никоим боком не соответствующие истине. Это шутят не обремененные мозгами трофейщики.

…Как-то я застал Крейзи за этим занятием. Сашка увлеченно выкладывал из мосталыг отдаленное подобие человеческого скелета. Получалось хреновенько. Костей по лесу разбросано много, выбор большой, аж глаза разбегаются. Крейзи же в школе учился плохо, был в анатомии некомпетентен, поэтому все попутал.

«Какой-то у тебя гуманоид длинный получился», — заметил я, остановившись взглянуть на Сашкину мозаику.

«Мне тоже не нравится, — поднялся, чтобы со стороны взглянуть на собственное рукоделие, Крейзи. — Я вроде бы стараюсь все пропорции соблюсти».

«В тазу много лишних костей», — подсказал я.

«Согласен. — Сашка почесал пятерней немытые космы. Посыпалась перхоть. В голове у следопыта была вечная зима. — Много — не мало, это мы сейчас устраним».

Он решительно раскидал ногой костяк и принялся восстанавливать фрагменты с упорством идиота.

«Да хорош тебе маяться, слышишь, Сашка, — позвал я, — бросай эту фигню, пошли жрачку готовить».

Но Крейзи настолько увлекся головоломкой, что даже не отреагировал.

В тот поход Пухлого с нами не было. В принципе, мне и Крейзи был не нужен, но на раскопках может засыпать землей, поэтому одному ездить опасно. Я бы предпочел компанию получше, да выбор отсутствовал. Пришлось взять с собой Сашку.

Ночной синявинский лес разительно непохож на лес, скажем, новгородский. Последний спокойнее. В нем можно останавливаться на ночлег, не пугаясь вох-денгарах, как говорят нивхи.

Ленинградские же чащобы наполнены страшными звуками неизвестного происхождения. Ухо опытного натуралиста наверняка вычленит крики знакомых птиц, но если ты не хладнокровный знаток природы, напугаться очень легко.

Из нашей компании только Пухлый обладал железными нервами. Он фактически вырос в Синявино, достаточно рано начал копать и был привычен к лесу. Вова мог уйти дня на два, на три «побродить». Ему нравилось сидеть в одиночку у костра. Он не был суеверен и плевать хотел на потусторонние стоны.

Пухлый признавался, что одному скучновато, но и только. В плане раскопок это шло на пользу: позавтракал, весь день копаешь не отвлекаясь, ужинаешь и — в люлю. Пухлый спал в гамаке, читая перед сном газету при свете горящего оргстекла. Он имел все персональные удобства и чувствовал себя на лоне природы своим.