Юрий Гаврюченков – Кладоискатель и доспехи нацистов (страница 32)

Для похода по местам боевой славы каждый принарядился как мог. Гулянье намечалось вселенского масштаба. В Синявино лучше искать приключения, а не трофеи. За приключениями мы и прибыли. Взрослые люди, некоторые в годах, со своим оружием и в приличествующей случаю маскарадной одежде. Большинство уже много лет не копали. Съехались, чтобы побродить по лесу, пообщаться между собой, да и просто развеяться в мужской компании. «Бойцы вспоминали минувшие дни».

Я же с Борей откровенно убежал и спрятался, соблюдая сакральные заповеди каратистов: убежать, спрятаться, молчать. Мы ни словом не обмолвились об истории с Доспехами Чистоты и «Светлом братстве». Доспехи, кстати, были все время со мной. Из дачной компании они ни у кого интереса не вызвали, на фоне прочей амуниции казались неуместной бутафорией, век не тот. Я оставил их в сумке, продемонстрировав разок для прикола, но так и не примерил, не имея к тому охоты.

Мы проводили время, играя в войну в условиях, приближенных к боевым. Как не застрелили никого по пьянке или не взорвались на очередной самоделке, оставалось загадкой. Должно быть, Господь пьяных щадит.

Пухлый выделил мне КЗС — комплект защитный сетчатый, надеваемый в войсках поверх формы. Вряд ли в нем можно было лежать на газоне и оставаться невидимым, но сетка, если опустить капюшон на лицо, защищала от комаров. Пухлого сия напасть не страшила — комары и змеи не кусали его никогда.

С последней нашей встречи Вова Чачелов здорово изменился. Разумеется, он остался таким же длинным и лопоухим, но теперь периодически попыхивал косячком с анашой. Кроме того, у него в городе были шашни с казачьей стражей, которые мне сильно не нравились. К казакам я испытывал крайнюю неприязнь.

Еще из нашей старой компании были Дима Боярский и Крейзи. Дима, давившийся горьким бюджетным хлебом оперуполномоченного, постепенно спивался на работе, но даже в лесу не разлучался с мобилой, как бы постоянно находясь при исполнении.

Сашка же так и остался crazy. Вот на кого время не наложило отпечатка. Мелкий, с копной густых волос, косо прикрытых детской панамой, он несуразно торчал из обширных комиссарских галифе времен Гражданской войны, к которым снизу были приделаны желтые шнурованные сапожки роммелевского солдата, чудом сохранившиеся до наших дней. На подъемах они были обмотаны изолентой и представляли собой специализированный трофейщицкий вариант обуви. Надо заметить, Крейзи был единственным, кто продолжал регулярно ездить на раскопки.

С Пухлым, Крейзи и Димой мы были одногодками. Еще в нашей компании имелся «латышский стрелок» Балдорис по кличке Болт. Он был долговязый и нескладный. Несмотря на то, что его прибалтийские корни были давным-давно оборваны (Балдорис родился и воспитывался в Питере), он остался каким-то гипертрофированным лабасом. Глинник взял его в лес, чтобы приобщить к раскопкам. Балдорис ими давно интересовался, да все никак не представлялось возможности съездить. Работал Болт на стройке. Он и в лес так оделся: брезентовая спецовка и кирзовые строительные ботинки.

Балдорис был исполнителен, старателен и туповат — сказывалась курляндская кровь. Кроме того, он был блондином. Подаренная Пухлым унтерская шапка-гансовка сделала из него настоящего защитника фатерланда. Ему и формы не требовалось, чтобы быть принятым за гитлеровца, — вот что значит чистота происхождения! В образ бы неплохо вписался МГ-34, но пулемет мы оставили у Маринкиных родителей.

На первое время Пухлый раздал нам винтовки Мосина, благо этого добра у него хватало. Я с ностальгией взял в руки пахнущую ружейным маслом трешку, сразу узнав работу Вована: удобный приклад, глубокие незашлифованные царапины на стволе, где мы обдирали ржавчину наждачным кругом. Боре я, конечно, наврал: на забор Пухлому шли некондишн-стволы, которые лежали в земле без патрона в казеннике. Дураки мы, что ли, гноить хорошее железо! Заряженные винтовки успешно нами реставрировались и затем использовались по прямому назначению. У пустых винтовок ржавел казенник, стрелять из них было можно, но гильзу в разъеденном коррозией стволе безжалостно раздувало и на выбросе затвор ее рвал. Негодные трешки и ганс-винты разбирались нами на запчасти, а стволы не жалко было пустить на ограду.

Боря очень комично смотрелся с трешкой и в плоской каске парашютиста люфтваффе, казавшейся мизерной по сравнению с глубокими «котлами» гитлеровской пехоты, в изобилии валяющимися по лесу. Плоская, как тарелка, с маленькими «наушниками», она была сконструирована, чтобы не мешать при прыжках. По принципу «на безрыбье и раком встанешь» — лишь бы прикрыться. На лобастой Бориной башке эта миска выглядела по меньшей мере забавно. Поясная бляха у подельника была также люфтваффовской — с пикирующим орлом. Ремень, правда, имелся только современный, офицерский. На нем висел германский штык-нож с родными деревянными накладками, что было достаточно престижно: в земле дерево редко сохраняется.

Поскольку взятые Борей на игрища боеприпасы израсходовались в бою с настоящими немцами, пришлось воевать выданными напрокат винтовками. Сам Пухлый был вооружен МП-40, более известным под названием «шмайссер». В лес Чачелов надевал пятнистый десантный комбез и зеленые натовские шнурованные сапоги из литой резины — где-то серьезно прибарахлился. Зато на стриженой голове сидела неизменная вэвэшная фуражка без козырька, которую он носил столько лет, сколько я его помню.

Наш разномастный сброд куролесил на окраине Синявино-1, у дачи Вована. В магазин за провиантом я мотался на «Ниве». В этом плане тачка нас очень выручала. Она была только у меня одного — остальные трофейщики добирались по железной дороге: ножками-ножками. Ножки, кстати, все имели к ходьбе привычные, крепкие, кроме Балдориса, который их стер и теперь хромал. Невзирая на эту досадную мелочь, завтра намечался глубокий рейд в лес. Я последний раз сгонял за жратвой и теперь возвращался на дачу.

Хотя вблизи от дома мы воздерживались от стрельбы, местные жители с нас уже немного прибалдели. Но милицию пока не вызывали. Впрочем, на случай конфликта с представителями власти у нас имелся собственный мент с радиотелефоном. Свою здоровенную «Моторолу» типа ультраклассик Дима носил на поясе за спиной, и когда ему звонили, в прозрачном окошечке чехла к нашей великой радости загоралась красная надпись «Call». Сам кал не падал, но веселились мы от души. Как дети. Да мы, дорвавшиеся до лесной вольницы, и чувствовали себя детьми, словно перенеслись в пору бесшабашной юности. «Счастье есть — его не может не быть».

Я рулил по пыльной дороге и слушал радио. Если принять за истину постулат, что счастье есть отсутствие несчастья, то я был счастлив. Радость была довольно специфической. Зная, что сроки жизни моей сочтены, я наслаждался ею, как бабочка-однодневка. После всего случившегося «Светлое братство» уже не удовлетворится Доспехами Чистоты, оно возжаждет иных сатисфакций, а что можно у меня забрать, кроме жизни? Могут еще посадить, причем независимо от волеизъявления Общества. Хрен редьки не слаще. Я уже ни о чем не беспокоился, Боря тоже, хотя он на что-то надеялся.

Лично я был лишен каких-либо иллюзий, поэтому постарался избавить друзей от напасти в моем лице. Отвез Маринку к родителям и позвонил Славе, чтобы не беспокоился по поводу моего отсутствия. Попал на Ксению, быстро с ней объяснился. Она меня поняла. Была, наверное, даже довольна — все забот меньше. Я тоже порадовался, что трубку взяла она. Слава бы стал предлагать помощь, и неизвестно, каких бы мы натворили дел, усугубив без того шаткое положение друга. Пусть остается в стороне. Это мне уже ничего повредить не может. Я живу, пока не попадусь.

Интересно, появились ли у меня в глазах зловещие знаки смерти? Насчет «рисок» мог бы просветить корефан, но он нынче был недосягаем. Поэтому оставалось только гадать, в самом ли деле жизнь моя пошла вразнос и был ли обвал неприятностей, случившихся за последние несколько дней, прелюдией к более страшным событиям. Я вовсе не исключал такой возможности и чувствовал себя мотыльком, которого вот-вот раздавят в кулаке. Только чьи пальцы сожмутся раньше? И «Светлое братство», и уголовный розыск имели, по-моему, равные шансы. Придут, когда не ждешь. Они всегда так приходят — по навету. Но кто будет этим иудой, который сольет тебя? Поди догадайся, когда все такие с виду хорошие. Наверняка отыщется доброхот, который не плотник, да стучать охотник. Доносчиков не всегда вычисляешь даже после запала, но сейчас я, кажется, просек, кто бы это мог быть, — Стаценко. То-то он интересовался, куда я еду и когда, а сразу после его звонка прикатила зондеркоманда. Я сомневался, что Братство прослушивало мой телефон — слишком уж это заморочно. Вероятнее всего, это любитель профашистских журнальчиков вломил меня прогрессивному Обществу. «Братья» мигом прибыли. Только кто мог предположить, что фигурант будет сидеть у вооруженного отчаюги в квартире напротив? Накладка обернулась потерями живой силы для Общества и полным цейтнотом — для меня.

«И был я словно покинутый муравейник». А что я мог сделать? Только убежать, спрятаться и молчать. Вот и поступил я в лучших русских традициях: скрылся от возмездия в лесу, где и был встречен с пониманием. Хорошо еще, что Аким с Пухлым запоздали прибыть к Боре. Мы успели их упредить звонком, известив, что отправимся в Синяву на машине. Пухлый был рад встрече со старым приятелем, со мной то есть. «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».