Юрий Фельштинский – Германия и революция в России. 1915–1918. Сборник документов (страница 46)
Кроме того, походя утверждают, что Моор не только использовал свои международные связи в интересах Германии и Австро-Венгрии (в чем не может быть никакого сомнения), но даже что он просто работал в качестве платного агента (доверенного лица) немецкой и австро-венгерской службы новостей. Это означает, что ему приписывается оплачиваемая работа в интересах империалистической Германии, предательство социализма, то есть неблагородные и эгоистические мотивы. Как пишет Борис Николаевский, это подводит нас к самому острому вопросу в истории того времени, а именно к вопросу о «подкупе большевиков немцами»[345].
Не имея здесь возможности принципиально рассматривать этот вопрос, нужно в отношении Карла Моора четко отделить друг от друга две проблемы. Во-первых, возникает вопрос, действительно ли Моор работал в интересах Германии, а если да, то по каким мотивам. Во-вторых, следовало бы выяснить, предал ли он тем самым свои социалистические и даже большевистские убеждения.
Нет никакого сомнения в его сотрудничестве с немцами во время Первой мировой войны. Об этом знали и швейцарцы, что ясно из уже цитированного опровержения члена Федерального совета Шультеса. Когда Густав Майер, историк немецкого рабочего движения, в мае 1917 г. прибыл в Стокгольм, чтобы с санкции ведущих представителей правительства Германии наблюдать за подготовкой и ходом социалистического конгресса и сообщать о нем, он делал это и как немецкий патриот, и как член социалистического Интернационала. Ему не надо было ни продаваться, ни изображать агента или предателя. Скорее, его поездка в Стокгольм была для него единственной возможностью поспособствовать установлению мира между всеми народами в соответствии с его политическими убеждениями. Карл Моор, которого он там встретил вместе с помощником немецкого военного атташе в Берне д-ром Вальтером Нассе, находился в принципе в той же ситуации. У него тоже было сильное немецкое национальное чувство, как, впрочем, и сильные симпатии к Австрии, и он пытался привести это в соответствие со своими решительными социалистическими убеждениями.
Так как не имеется сообщений Моора из Стокгольма немецким властям, то представляется очень познавательным обзор соответствующих связей Моора с представителями австро-венгерской миссии в Берне. И в том и в другом случае связь поддерживалась через военных атташе, в германском случае через упомянутого Нассе, в австро-венгерском – через барона Хеннета, прикомандированного к военному атташе полковнику фон Айнему (von Einem). При этом можно с уверенностью предположить, что решающую роль в этом сыграли его родственные отношения с офицерами и дипломатами обеих стран. Во всяком случае, кажется, для Карла Моора, как и для Густава Майера и для многих других социал-демократов начало русской революции и решение Международного социалистического бюро о созыве Стокгольмской конференции означало наступление подходящего момента для установления всеобщего мира между народами, сохраняющего существование Германии и Дунайской монархии, путем переговоров. Все, к чему стремился Моор, – проведение переговоров с австрийскими и венгерскими социалистами и информирование миссии в Берне о ходе переговоров в Стокгольме[346]. Его августовский промежуточный отчет об обстановке в Стокгольме[347] однозначно показывает необоснованность упреков, будто бы Моор был платным агентом. Скорее, этот отчет проясняет его четкую политическую концепцию, с помощью которой он надеялся убедить венские государственные инстанции. Сравнение с сообщениями, которые привез из Стокгольма и предъявил в Берлине Густав Майер (он опубликовал их in extenso в своих воспоминаниях[348]), показывает совпадение в политических позициях и в поведении обоих лиц.
Отчет Моора демонстрирует его стремление усилить в ходе многочисленных бесед в Стокгольме с социалистами различных стран слабые по сравнению с преобладающими симпатиями к Антанте симпатии к Германии. Он подчеркивал, что ввиду сопротивления Антанты и США, а также радикальных Циммервальдских левых социалистов, поддерживающих Ленина, у него есть очень большие сомнения в том, что конгресс вообще состоится, – скептическое суждение, полностью совпадающее с мнением Густава Майера и в точности предсказавшее развитие событий. Интересны суждения Моора о большевиках, высказанные в его отчете:
«Осталось еще сказать о русских
«Правда, с одной стороны нас достаточно грубым образом предостерегают, что от подобных дискуссий нечего ждать и что все надежды на мир надо связывать только с «революционным восстанием народов». И хотя в соответствии с моим темпераментом эта перспектива для меня лично не имеет ничего отталкивающего, но мой опыт, мое знание обстоятельств и условий в различных странах, мой взгляд, обострившийся в долгие десятилетия, полные политических и социальных изменений, говорят о реальном положении дел: ни в Центральной, ни в Западной, ни в Южной Европе – нигде я не вижу революционного восстания народов. И я не верю, что оно может произойти
В этой оценке целей большевиков бросаются в глаза их объективное изображение и тот факт, что Моор, очевидно, ожидал дальнейших революционных событий на востоке Европы, то есть в России[349]. Это одновременно дает ответ на второй вопрос – на вопрос, предал ли Моор своим поведением в Стокгольме свои социалистические убеждения. Густав Майер считает, что большевики испытывали глубокое недоверие к Моору, и ссылается при этом на письмо Ленина, написанное из Финляндии в Заграничное бюро ЦК РСДРП 17 (30) августа 1917 г.[350] В этом письме в пункте (4) Ленин пишет: «Кстати. Не помню кто-то передавал, кажись, что в Стокгольме после Гримма и независимо от него появился Моор. Что подлец Гримм, как «центровик»-каутскианец оказался способен на подлое сближение со «своим» министром, меня не удивляет: кто не рвет с социал-шовинистами решительно, тот всегда рискует попасть в это подлое положение. Но что за человек Моор? Вполне ли и абсолютно ли доказано, что он честный человек? Что у него никогда и не было, и нет ни прямого, ни косвенного снюхивания с немецкими социал-шовинистами? Если правда, что Моор в Стокгольме, и если Вы знакомы с ним, то я очень и очень просил бы, убедительно просил бы, настойчиво просил бы принять все меры для строжайшей и документальнейшей проверки этого. Тут нет, т. е. не должно быть места ни для тени подозрений, нареканий, слухов и т. п. Жалею очень, что «Циммервальдская комиссия» не осудила Гримма строже! Следовало бы строже!»
Таково взволнованное предупреждение Ленина. В нем, однако, бросается в глаза большой интерес к Моору, о котором Ленин отзывается не так уничтожающе, как о Гримме[351]. Заслуги Моора перед международным социалистическим движением до 1914 г. были хорошо известны Ленину. Его недоверие 1917 г. было результатом отчаянного положения его партии после неудавшегося летнего путча, его собственной изоляции и нападок русских «правительственных» социалистов из-за связей Ленина и его партии с немцами, которыми они якобы были куплены[352]. То, что это недоверие было обусловлено временем и носило преходящий характер и к тому же должно было побудить Радека и Ганецкого (Hanecki) к осторожности в общении с Моором, доказывают тесные контакты Ленина с Моором после удавшейся революции. Это видно в числе прочего из документов, приведенных в приложении. Как бы то ни было, пожилым человеком Моор по инициативе Ленина жил с 1919 по 1927 г. в доме отдыха ветеранов революции в Москве.
Сам Моор пишет в упоминавшемся выше отчете австро-венгерскому посланнику в Берне о себе в третьем лице, как о бывшем редакторе «Тагвахт», «который не принадлежит к Циммервальдским левым и заменить которого одним из своих «радикальные» горячие головы не решаются». Посланник заметил по этому поводу в своем докладе: «Своего намерения поехать в Россию Моор не осуществил, потому что как раз в середине июня поднялся большой шум из-за аферы Гоффмана – Гримма. Он не является принципиальным противником Гримма и Циммервальдских левых, но, несмотря на различные хорошие рекомендации к ведущим русским политикам всех направлений, его бы слишком строго контролировали из-за его известной симпатии к странам Центральной Европы, что помешало бы ему действовать». Посланник вполне верно видит позицию Моора: не принадлежа непосредственно к Циммервальдским левым, от чего его удерживали, вероятно, не только внутришвейцарские партийные обстоятельства, но и его собственное понимание развития социалистической мысли в Европе, он относился к большевикам по меньшей мере доброжелательно. Наверняка ему, как и Густаву Майеру, импонировали их энергия и революционная последовательность, недостаток которых у немецких правых социалистов последний так мучительно переживал.