Юрий Федоров – Ждите, я приду. Да не прощен будет (страница 53)

Юрту ставили по приказу хана Тагорила. Он хотел собрать в ней всех нойонов, которых созвал на курултай, никого не обидев. А нойонов ждали не только с земли кереитов, но и с меркитской стороны. Сразив хана Хаатая, Темучин разослал по земле меркитов нукеров, и каждому нойону было сказано: «Хан Тагорил крови не хочет и берёт под руку нойонов меркитской земли».

Такое в степи было впервые.

Многократно одно племя покоряло другое, но всегда нойонов побеждённого племени вырезали до корня. И вдруг хан-победитель на курултай зовёт и говорит, что крови не хочет. Задумаешься. Отчаянным надо быть, чтобы на этот зов откликнуться. В нойонских юртах подолгу сиживали у очагов умудрённые опытом и наделённые властью главы родов, пытаясь разгадать, что стоит за словами хана Тагорила. Плясал огонь, освещая лица, и беспросветное проглядывало в глазах. Хмурились лбы, жёсткие морщины обозначались на лицах, никли головы под тяжестью дум. В сердцах, сгоряча не один решал было: назавтра сложу юрту в арбу, соберу детей и жён, возьму две-три сотни коней, дойных кобылиц и уйду в степь. Но тут же и узда накидывалась на скорую мысль. А куда уйдёшь? Велика степь, но все кочевья известны. Сегодня уйдёшь, завтра догонят. Уходить было некуда. Однако и на курултай к хану Тагорилу ехать, что голову под топор подставлять.

Невесёлые были мысли у нойонов.

Коня оседлаешь, ноги в стремена вставишь и поедешь, чтобы голову снесли.

Однако ясно было и то, что иного выхода нет.

Вот как жёстко затягивается узел.

Заарканят в табуне жеребца, дрожит он, упирается, копытами бьёт, но идёт за арканом, так как петля горло перехватывает. А курултай, на который звал хан Тагорил, и был петлёй. Да понятно было и то, что курултай собирает не Тагорил — стар был хан и слаб, — но Темучин. У него рука была крепкой, и доказал он то сполна, снеся голову Хаатаю. Опасались нойоны ехать на курултай, но да и Темучин понимал, кого он ждёт. Сотня нойонов меркитских — это означало тысячу, а то и две, нукеров с ними, лучших воинов, слабых с собой — понятно было — никто не возьмёт. А это сила, и немалая. И тумен вокруг куреня не поставишь, а ежели поставишь — кто отважится войти в такой капкан?

Думать надо было, и крепко думать.

Хан Тагорил зябко кутался в лисий тулупчик, сидя у жарко пылавшего очага. Лицо его — отёчное, тяжёлое — было серым, без единой краски. Седые косицы нелепо торчали над ушами. Но когда он поднял глаза на Темучина, стало видно, что, хотя тело немощно, сила разума в хане не ослабела. Взгляд был твёрдым.

— Нельзя переплыть реку, — сказал он, — и не замочиться в воде. Конечно, собрать в курене две тысячи чужих воинов опасно.

Он покивал головой. Зябко потёр руки. Молчал долго. Что виделось хану в эти минуты, какие мысли были в голове, сказать было трудно. Неподвижное лицо ничем не выдавало его раздумий. Но Темучин знал, что Тагорил пустых слов не скажет. Вдруг губы хана задрожали и нечто похожее на улыбку объявилось на его лице. Он сказал:

— Одно то, что нойоны меркитов приедут в курень, уже скажет об их слабости. А там, где поселилась робость — ушла гордость. — Он в другой раз твёрдо взглянул в глаза Темучину. Сказал: — Тумен под куренём не нужен. Чем больше воинов мы выставим, тем больше выкажем неуверенность.

Так и было решено.

Неслышно ступая по мягким кошмам, вошёл в юрту Нилха-Сангун. Темучин взглянул на него и понял, что тот принёс важную весть. Нилха-Сангун подошёл к очагу, сел, расправил полы халата и только тогда посмотрел в лицо отцу. Он не смел прервать его речь. Тагорил обратил к нему взгляд неторопливых, усталых глаз и, видать, тоже поняв, что сын пришёл с чем-то важным, кивнул головой.

— Хан-отец, — сказал Нилха-Сангун. — Темучин должен вознести хвалу Великому небу за его благосклонность.

Такое начало удивило Темучина. Нилха-Сангун никогда не был многословен, напротив, высказывался всегда коротко и точно. И вдруг эти неожиданные слова... Темучин всем телом оборотился к Нилхе-Сангуну, вглядываясь в лицо. А лицо того сияло от улыбки, прищуренные глаза смеялись.

— Да, да, — повторил Нилха-Сангун, — вознести хвалу Великому небу... — И, видно, уразумев, что больше нельзя томить в ожидании ни хана-отца, ни Темучина, сказал: — Нукер весть привёз. Скакал ночь, лошадь запалил. К тебе, Темучин, из тайчиутской земли едут нойоны с поклоном и выражением верности. — Хлопнул ладонями по коленям, воскликнул: — Ну что, будешь Небо благодарить?

Хан Тагорил даже кутаться в лисий тулупчик перестал. Темучина, хотя он внутренне давно ждал этого, весть ошеломила не меньше, однако сын Есугей-багатура только руку положил на бороду, сжал клин рыжих волос. Глаза остались теми же, что и за минуту до того: невозмутимо-спокойными. Спокойствие это было выражением того, что сама мысль о главенстве в племени тайчиутов не покидала Темучина никогда, как не покидала и мысль о единении всех степных племён. Они, эти мысли, были его стержнем. Он мог заниматься тем или иным делом, может быть даже малозначительным, однако и это малозначительное дело было так или иначе направлено на разрешение главного в его жизни. И всё-таки при всём том Темучин, конечно, оставался человеком, с присущими ему слабостями, и оттого весть, принесённая Нилхой-Сангуном, взволновала его, и это выразилось в голосе, когда он спросил:

— А кто из нойонов?

— Не знаю, — ответил Нилха-Сангун, — одно передано — нойоны. Их задержали воины тумена Субэдея. Ждут твоего слова.

Темучин перевёл взгляд на хана Тагорила.

Известие Нилхи-Сангуна круто меняло многое. Темучин — поставленный ханом соседнего племени во главе его войска — это было одно. Темучин — верховенство которого признается нойонами его племени — было вовсе иное.

Хан Тагорил щурил глаза. Он был убеждён, что рано или поздно Темучин станет во главе своего племени. Однако, что это случится так, вдруг, и он не ожидал.

«Прискачут нойоны, — подумал он, — и выразят верность... Нет, такого я не предполагал. Небо и впрямь споспешествует сыну Есугей-багатура и Оелун».

А мысли текли дальше. Он думал, что слабеет с каждым днём и у него нет достойного сына, которому бы он мог передать власть над племенем. Хан Тагорил недобро взглянул на Нилху-Сангуна.

«Нет, — с горечью решил в тысячный раз, — этот не поведёт племя за собой. Не оборонит его в трудный час».

И у него впервые родилась мысль: «А что, если власть над племенем кереитов передать сыну Есугей-багатура и Оелун?» Но тут же отбросил её, решив: «Нет, Темучин чужак, тайчиут, нойоны никогда не согласятся с его главенством». И, словно злым ветерком в юрте потянуло, хан плотно запахнул на груди тулупчик. Однако мысль эта всё же пришла к нему и осела где-то в глубине. Обозначилась живой точкой. Хан выпрямился, словно сил в нём прибавилось, сказал:

— Теперь курултай по-другому пойдёт. Надо прежде принять тайчиутов, и, коли они подтвердят верность и покорность тебе, Темучин, два бунчука у большой юрты должны встретить меркитов: бунчук хана кереитов и бунчук хана тайчиутов.

Тагорил поднял руку и показал два пальца, словно бык рога выставил:

— Два бунчука. Рядом. Задумаются нойоны меркитов. Сильно задумаются.

Оборотился к Нилхе-Сангуну:

— Поезжай навстречу тайчиутам и поторопи их. Нужно выиграть время.

9

Первым из тайчиутов, кого увидел Нилха-Сангун, был Сача-беки. Сын хана Тагорила подскакал к юрте, слез с коня и отдал поводья стоявшему у коновязи нукеру. Заметил — коней у коновязи много и кони хорошие, в доброй справе. Не удержался, потрепал одного по холке, очень уж был хорош, понял: кони тайчиутских нойонов. Оборотился к юрте и увидел незнакомого человека. Был тот не мал ростом, ещё крепок, но не молод. Возраст выдавала грузная основательность, которая объявляется в людях с годами, седые косицы, торчавшие из-под лисьего треуха. С заветренного лица смотрели настороженные чёрные без блеска глаза. На плечи незнакомца была накинута богатая шуба, что и треух рыжего лисьего меха, какую одевают на хороший той, покрасоваться среди людей.

Однако за отворотами шубы было видно, что грудь незнакомца затянута в куяк с медными толстыми пластинами по буйволиным ремням, так что не на той собирался незнакомец, а готовился к чему-то посерьёзнее весёлого гулянья. Отметив настороженный взгляд незнакомца, боевой куяк на его груди, Нилха-Сангун поздоровался, как и должно с гостем, назвал себя, улыбнулся приветливо. Узнав, что перед ним сын хана Тагорила, незнакомец смягчил взгляд. То, что навстречу тайчиутским нойонам хан кереитов послал сына, было лестью, и немалой.

Услышав их голоса, из юрты вышел Субэдей, за ним с десяток тайчиутских нойонов. И Нилха-Сангун тут же приметил: большинство лиц молодые и без той настороженности, которую выказал Сача-беки. Это осело в сознании. Всё примечал Нилха-Сангун, такой был у него глаз. А в деле, которое было ему поручено, всякая мелочь имела смысл, каждое слово учесть следовало, и как и кто из гостей шагнул, да и туда или сюда — запомнить надо было, запомнить и сообразить, к чему был тот шаг сделан.

Нилха-Сангун решил, что сейчас наилучшее — выказать щедрость и радушие хозяина, который рад гостям. Он живо оборотился с прискакавшим с ним нукерам, и минуты не прошло, как в юрте жарко запылал очаг и на столе объявились и мясо, и немалые круги сыров, жёлто посвечивающие маслеными боками, вяленая и солёная рыба, другая снедь, радующая глаз и распространяющая дразнящие, острые запахи.