Юрий Федоров – Ждите, я приду. Да не прощен будет (страница 39)
Сача-беки голову пригнул. Хотел отвечать, но мысли разбежались, как испуганные овцы. Да что он мог ответить? Сказать, что не было разговоров за спиной Таргутай-Кирилтуха? Но об этом знал каждый из нойонов. Закричать, что не боится Темучина, но опять же каждый мог спросить: а зачем ты по юртам-то ходил со своими речами?
Он промолчал.
Таргутай-Кирилтух в другой раз круто развернул разговор.
— Ну да ладно, — сказал и рукой махнул, — оно бывает, что и хороший конь на ровном месте засекается. — Кивнул баурчи: — Разливай архи.
Понял: задуманное Сача-беки он без труда, одним ударом развалил. И размягчил губы, а глаза его вновь утонули в жирных складках.
То было, однако, накануне. Нашёл он в ту минуту слова, и нойоны разошлись, даже не заговорив о старшинстве в войске, а что было делать сейчас? Ведь не только он, но любой из тех, кто шёл за ним, уже понял: ляжет на степь снег и коней надо поворачивать. Сына Оелун в заснеженной степи не отыскать. Какие слова он мог найти сейчас? Да и были ли слова, которые кого-либо убедили бы в том, что он не напрасно поднял войско, долгими днями мотал его по сомнительным следам, так и не защитив своих куреней? Темучин-то остался в степи и мог в любой день напасть на аилы или курени.
Таргутай-Кирилтух ещё не знал, что Темучин уже разгромил его курень и сейчас, огруженный добычей, уходит в земли кереитов.
23
Хан Тагорил верил в Темучина, но и он не ожидал такого успеха от первого похода сына Оелун. Темучин, правда, не привёл с собой много людей из земли тайчиутов, однако он мог теперь посадить на своих коней десяток тысяч воинов, сумел бы накормить их мясом и белой едой[48] да и вооружить, продав часть пригнанных табунов кобылиц и отары овец. Кажется, совсем недавно Тагорил встречал в своём курене юношу с незарубцевавшимися следами канги на шее, в драном халате и с чужим мечом на боку, да к тому же прискакавшего на чужом коне, а теперь это был крепкий воин, который распоряжался сотнями людей и обладал богатствами одного из влиятельных нойонов в степи.
Это меняло многое.
Хан Гагорил, его сын Нилха-Сангун и Темучин сидели у очага в ханской юрте, неторопливо лакомясь молодым барашком.
Мясо было выше похвал. Баурчи хана, не доверяя помощникам, сам зажарил барашка, а это требует мастерства. Барана надо жарить на большом жару и так только, чтобы мясо, пропёкшись насквозь, оделось хрусткой нежной корочкой, и сохраняющей весь аромат мяса, и тающей на губах.
Впрочем, Темучин хотя ел с удовольствием, не замечал искусства ханского баурчи. С таким же удовольствием он ел бы и вяленую под седлом конину. Темучин вообще вспоминал о еде только тогда, когда бывал голоден. Архи пил редко. И говорил так: пьющий архи раз в месяц — вызывает у него уважение, пьющий два раза в месяц — заставляет сомневаться, а с человеком, пьющим три раза, — он не будет иметь дела.
Темучин отложил обглоданную кость, вытер пальцы о гутулы, взглянул на хана.
Тагорил, казалось, не заметил его взгляда, и Темучин, не желая беспокоить хана во время еды, перевёл глаза на огонь очага.
Ждать он умел.
Хан Тагорил, с удовольствием обсасывающий сладкую косточку, всё же был не столько увлечён барашком, сколько озабочен: как строить отношения с сыном Оелун и Есугей-багатура дальше?
Сын анды с колодкой на шее — это одно. Человек, разгромивший улус соседнего племени, — другое.
Но следовало думать и так, рассуждал хан: он, Тагорил, а никто другой дал этому сидящему у очага широкоплечему, с волевым лицом человеку воинов, и его, Тагорила, оружием нанесли удар тайчиутам. Правда, он не ожидал, что удар будет столь силён. Так что же? Разве он, хан, не желал успеха сыну Есугей-багатура? Или он хотел, чтобы Темучина разбили тайчиуты? И сам себе ответил: «Нет».
И всё же что-то его смущало.
Так и не разобравшись в своих сомнениях, хан вдруг обратился мыслями к разговору, который вёл он с Нилхой-Сангуном и Темучином накануне выступления сына анды на земли тайчиутов. Тогда он, Тагорил, говорил о походе против сильного племени найманов.
«Найманы, — подумал Тагорил, — давно беспокоят племя кереитов. А сейчас в руках у меня меч — Темучин. Сильный меч. Так не направить ли этот меч против найманов?»
Мысли его потекли по неожиданному руслу.
Хан подумал, что он помог сыну анды в трудный день, а теперь Темучин может помочь ему. Он — хан и должен прежде всего беспокоиться о своём племени.
Тагорил поднял глаза на Темучина.
Тот, молча пошевеливая веткой угли в очаге, ждал его слова.
Нилха-Сангун увлечённо обгладывал рёбрышки барашка.
Тагорил поморщился, увидев лоснящиеся от жира щёки сына. Отвернулся, сказал Темучину:
— Ты помнишь наш разговор накануне твоего выступления против тайчиутов?
Темучин тут же ответил:
— Я помню все твои слова, хан-отец.
— Мы говорили о найманах.
— Да, хан-отец.
Тагорил помолчал, и в это мгновение Темучин, как то смогли бы немногие, а может быть, не смог бы никто, восстановил в памяти старый разговор. Перед его глазами встало не только озеро, на берегу которого они сидели, костёр с тлеющими углями, пасущиеся чуть в стороне кони, он даже увидел лёгкие морщины, набежавшие у глаз хана, когда в ответ на его слова сказал, что найманов можно разбить, можно разграбить их курени, но повести за собой это сильное племя нельзя. Темучин услышал интонации голоса Тагорила и припомнил слова вдруг возразившего отцу Нилхи-Сангуна.
И тут хан Тагорил сказал то, что он, Темучин, припомнив их разговор, уже ожидал:
— А не пришла ли пора ударить по найманам?
— Хан-отец, — сказал Темучин с твёрдостью, как обдуманное, а он, решив, что Тагорил заговорит о найманах, подумал и об этом, — я считаю, что мечи следует обнажить против меркитов. Они не так сильны, как найманы, но не меньше беспокоят твои границы. Мы легко справимся с ними, и к тому же после похода на земли тайчиутов обезопасим улус и со второй стороны.
Тагорил наклонился к блюду с барашком, старательно выбирая кусочек мяса. Он огорчился: Темучин в другой раз оказался прав. Это надо было признать. И вновь в груди у хана затеснились неясные сомнения. Он спрашивал себя: что же так беспокоит и волнует его? И не находил ответа.
Но ответ был.
Лежал он в потаённых глубинах души, куда не всякий человек заглядывает, да, скорее, не каждый может заглянуть, но всё же он был.
Когда Темучин прискакал в курень хана Тагорила и позже, объезжая с ханом его земли, во время их встреч с хурачу и воинами, долгих разговоров в ханской юрте или, как в последний раз перед выступлением против тайчиутов, на берегу степного озерца — всегда и везде хан Тагорил вёл разговор, определял, куда им ехать дальше, с кем говорить, и его слова, и его мнения были словами и мнениями, от которых зависело всё. Он был центром внимания. Окружавшие были только его хурачу или воинами, его пастухами или отарщиками, а Темучин был только его гостем.
Это было одно.
Сейчас было иное.
И хотя Темучин внимательно выслушивал хана, мгновенно отвечал на вопросы, не смел сесть к очагу, пока хан не указывал место, стоял у стремени коня, когда хан поднимался в седло, но тем не менее ныне в юрте хана, у его очага был не один хан. Раньше здесь могла быть толпа людей, но Тагорил всё равно был один. Теперь был ещё и Темучин, и он был не гостем и не сыном Оелун и Есугей-багатура, а кем-то иным. От него исходила сила, которая заставляла Нилху-Сангуна обращаться к нему с вопросами, поворачивать голову на его голос. И даже баурчи, замечая раньше всех сидящих у очага хана и вместе с тем не замечая никого рядом с ним, нынче считал, что в юрте есть ещё человек. Это не подчёркивалось, не выделялось, но было очевидным. И именно объявившаяся в Темучине сила, ощущавшаяся невольно и ханом, и всеми окружающими, новое его состояние, хотя и не проявлявшееся ни в чём внешне, беспокоило Тагорила, порождая неясные сомнения. Темучин не поменял одежды, оружие его по-прежнему было таким же, как у простого воина, как и раньше, он был немногословен, но эта внутренняя сила, примеченная уже во время похода на тайчиутов, чёткость и властность движений сразу выделяли его среди других.
Хан Тагорил наконец выбрал кусок мяса. Выпрямился. Внимательно взглянул на Темучина. Сказал:
— Ты прав. Мы будем готовить поход против меркитов.
И повторил:
— Ты прав.
Мясо, однако, хан не съел. Положил руку на висевший на груди христианский крест и долго сидел так.
1
Империи рушатся, когда тому приходят сроки.
В Чжунсине многокрасочными огнями переливался, искрился, пел тысячами голосов праздник ху, посвящённый сбору урожая. Толпы людей заполняли улицы города. На одной из площадей барабанщики с залитыми потом лицами били в громогласные кожаные барабаны, рядом звонили не переставая металлические колокола чжун, до и нао, сыпали прозрачные звуки колокольчики линь. А ещё дальше, на другой улице, пронзительно и задорно, веселя и самого скучного, пела бамбуковая дудка юэ.
Скучающих на улицах города не было. Да кому и как можно было скучать, ежели жарко пылали огни под огромными котлами с кипящей жирной лапшой, приправленной ароматными травами, шкворчали жаровни с жареным мясом и рыбой, а тут и там нельзя было отвести глаз от изобилия сладостей на бесчисленных лотках. Улыбки, улыбки цвели на лицах, и радостно светились глаза.