Юрий Федоров – Ждите, я приду. Да не прощен будет (страница 36)

Исчез и старик Курундай. Может быть, он всё же разобрался в следах, оставленных сотней Темучина? Всё понял, но не захотел сказать Таргутай-Кирилтуху правду?

Наверное, так оно и было, иначе понять нельзя: отчего бы ему уйти?

19

Уверившись, что выиграл время, Темучин отвёл сотню поглубже в предгорья и встал на днёвку. Решил: пускай отдохнут и кони, и люди. Отъедятся, осмотрятся, приведут в порядок оружие и конскую справу.

Лошадей отогнали на луг, развели костры.

День был благодатный — солнечный, но не жаркий, один из таких, что изредка выпадают в конце лета. Осень ещё не угадывается в сочной зелёной листве деревьев, полная свежести, стоит трава, но уже холодна по утрам роса, и тихая неподвижность, разлитая по сумеречным балочкам, говорит всем и каждому: были, были и весенние шумные дожди, и шелест листвы в летний полуденный зной, и рокот соков земли, буйно поднимающихся по стволам деревьев, но всё прошло. Скоро полетит золотая паутина, играя на солнце, и журавли пропоют в небе последнюю песню.

У каждого в сотне было дело после бешеной гонки по степи. Пять дней, почитай, не сходили с коней, да и до того, как ступили на землю тайчиутов, не было у воинов свободного часа, чтобы побеспокоиться о своей справе.

Темучин резал стрелы для лука.

Тонкое дело — вырезать стрелу, которая бы точно шла в цель, была легка и к тому же не теряла убойной силы.

В перелеске, прилегавшем к месту днёвки, Темучин нарезал берёзовых палок — нет для стрелы дерева лучше, чем берёза, — нажёг углей в костре и присел высушить над живым жаром сырое дерево.

Сидел, щурился под солнцем. Такие лёгкие минуты выпадали ему в жизни редко.

Кора на берёзе закипала под жаром, вот-вот готовая вспыхнуть голубым летучим огнём, но в нужный миг Темучин ножом сильно проводил по гибкому пруту, и огонь никнул. В этом и было мастерство — не раньше и не позже снять закипающую кору, и, ежели мастер точно угадывал время, стрела из-под его рук выходила плотной, гладкой, звонкой, как кость.

Субэдей, сидевший тут же, внимательно следил за ловкими и быстрыми движениями Темучина. Он не в первый раз наблюдал за его работой — точил ли Темучин меч, делал ли стрелы или чинил конскую сбрую — и поражался точности движений да и хватке, с которой тот брался за дело.

Темучин улыбнулся, сказал:

— Спящий кот мышь не поймает. Мужчина должен уметь всё.

Одним ударом ножа он вырезал выемку для тетивы, перебросил в руке стрелу и заострил конец для наконечника. Повторил с убеждённостью:

— Да, должен уметь всё.

Посмотрел долгим взглядом в степь и другим тоном, но так же уверенно добавил:

— Возьму власть, стану ханом, обяжу сызмала обучать мальчиков всему, что может пригодиться в жизни.

Легко вскинул стрелу и, словно длинным пальцем покачав ею перед Субэдеем, спросил с улыбкой:

— Согласен?

Субэдей поднялся во весь могучий рост, шагнул к Темучину, склонился и, поцеловав в плечо, ответил:

— Ты наш природный нойон. Как прикажешь, так и будет.

— Будет, — подтвердил Темучин, словно вколотил меч в ножны по рукоять.

На следующий день сотня выступила в поход.

Темучин воинов не торопил.

В том, что они тайно, но не спеша двигались на север, была ещё одна хитрость, приготовленная для Таргутай-Кирилтуха.

Темучин, обогнав Таргутай-Кирилтуха на десять, а то и более дней, вывел его на прямую дорогу на юг. К предгорьям. Сам повернул на север. И получилось так, что на встречных направлениях они должны были где-то поравняться, а дальше расстояние между ними только увеличивалось бы, причём тем больше, чем сильнее гнал коней Таргутай-Кирилтух. Темучин вёл преследующее его войско, словно лошадь вокруг коновязи, которая как бы ни спешила, но всё же не подвигалась вперёд.

Теперь главной заботой Темучина было привести своих воинов в противоположный конец улуса на сытых конях и отдохнувшими. Он решил ударить по куреню Таргутай-Кирилтуха со всей подготовленной в походе силой и в то время, когда преследующее сотню войско, выйдя в предгорья, будет от него на наибольшем расстоянии. Не опасаясь ничего, Темучин мог угнать тысячные стада кобылиц из куреней тайчиутов, отары овец, толпы рабов и, огрузившись богатствами Таргутай-Кирилтуха, уйти в земли кереитов.

Он рассчитал, что к тому времени, когда Таргутай-Кирилтух вернётся в разграбленные курени, на степь лягут холода, запоют первые метели, а в такую пору в поход не пойдёшь.

20

Бегство двух нойонов обескуражило Таргутай-Кирилтуха. Время было выступать в поход, а он не выходил из юрты.

Онон уже по-утреннему парил. Над водой тёк туман.

Среди воинов заговорили:

— Что стоим?

— Кого ждём?

— Да что там, спят, что ли, нойоны?

Сача-беки в карьер запустил жеребца через стоянку, подскакал к трепетавшему на высоком шесте бунчуку Таргутай-Кирилтуха. Соскочил с коня, оттолкнул нерасторопного нукера, отдёрнул полог юрты.

Нойон, не одетый к выезду, в расстёгнутом халате, подбитом рыжей белкой, затёртом и замызганном, сидел у очага. Лицо опухшее, недовольное, сумное. Спиной к входу с нойоном сидел ещё кто-то. Сача-беки не сразу разглядел шамана.

Подняв глаза на Сача-беки, Таргутай-Кирилтух сказал:

— Вот, позвал. Пускай погадает.

В голосе были не то просьба, не то сомнение. Одно понял Сача-беки: это не был голос нойона, который собирается поднять войско в поход. Глянул на шамана. Тот, головы к вошедшему не повернув, жёг на углях баранью лопатку. В юрте — только сейчас заметил Сача-беки — остро пахло палёной костью.

«А я коня гнал, — подумал Сача-беки, — торопился... Зачем?»

И вдруг ему всё стало безразлично: Таргутай-Кирилтух, поход, бессмысленное стояние у Онона, шаман с палёной костью.

Лицо Сача-беки застыло в болезненной гримасе. Он шагнул к очагу. Сел, тяжело оперев локти на расставленные колени.

Шаман бормотал неразборчивое. Кость в его руках дымилась сизым.

Сача-беки вгляделся в его лицо. Это был тот шаман, который лечил Есугей-багатура, а позже в драной юрте сказал Темучину, обмыв раны на его шее: «Как ни бросай пыль — она падёт вниз, как ни опрокидывай светильник — пламя будет вздыматься кверху». Этих слов Сача-беки не слышал, как не слышал их никто, но он знал, что шаман после смерти Есугей-багатура годы не разговаривал ни с одним из нойонов тайчиутов и даже уходил куда-то в степь из улуса, да вот, знать, вернулся. Возвращению шамана можно было только радоваться — это была добрая примета, но Сача-беки, признав его, не испытал ничего, кроме досады. Подумал даже: «Не вовремя, ох, не вовремя он объявился».

Баранья лопатка почернела над углями. Шаман откинул полог юрты и выставил горелую кость на свет. Вгляделся в понятные только ему следы огня на лопатке, повертел кость в руке и вялым движением, безразлично бросил на угли.

Таргутай-Кирилтух грудью подался к шаману. Но тот вытер руки о полы драного халата, сказал:

— Время для гаданий не выпало.

— Я дам столько баранов, — заторопился Таргутай-Кирилтух, — сколько пальцев на твоих руках...

Шаман прервал его ворчливо:

— Бараны мне ни к чему, я не отарщик.

— Но хоть слово, слово скажи, — настаивал Таргутай-Кирилтух.

— Слова говорит Высокое небо, — поднимаясь от очага, сказал шаман, — нужны только сроки...

Шагнул к выходу, косолапя на вывороченных ногах, и, взявшись за полог, добавил:

— Жди большой нойон, жди.

И вышел.

Таргутай-Кирилтух и Сача-беки услышали, как шаман заговорил с нукерами, звякнуло стремя и отчётливо простучали копыта коня. Шаман, знать, уехал.

«Вот то хорошо», — подумал Сача-беки и повернулся к нойону.

— Ну, — сказал, — гадай не гадай, а в поход подниматься надо.

И, чувствуя, что стоит расслабиться — и к земле прибьют, заговорил с жаром:

— Надо, Таргутай-Кирилтух... Собака, коли вцепится, не отпустит, пока по башке не дадут, да так, чтобы челюсти сами распались. Темучин развалит улус, разве не видишь? Пока двое сбежали, завтра сбежит больше. Зачем шамана призвал? Засомневался, пожалел, что в поход пошёл? А о том забыл, что, ежели кто после трёх шагов начал жалеть, что пошёл в гору, тот не поднимется и на маленький холм? А мы ещё и трёх шагов не прошли...

— А я что, — завозился на подушках Таргутай-Кирилтух, — идти надо, вижу... Все клялись...

— Вот-вот, — оживился Сача-беки, — клялись... Эй! — крикнул, отворачивая полог юрты. — Нукеры! Одевайте нойона к походу!