Юрий Ель – Неискушённый. (страница 4)

Нерон опустил взгляд и едва слышно вздохнул, но оправдываться не собирался. При других обстоятельствах король не стал бы терпеть обвинений в свой адрес и давно наказал бы небезызвестного Бонхомме, но сейчас ситуация требовала иного отношения. Он только сказал:

– Вашего общества потребовала моя дочь.

Брови Антала вновь поползли вверх:

– Это для чего же я понадобился принцессе?

– Нам известно, что вы искусны в изготовлении украшений. Молва о том, какой вы одарённый ювелир, дошла и до нас. И моя дочь пожелала серьги.

С губ Антала сорвался нервный смешок. Король, вероятно, сошёл с ума?

– Вы это серьёзно?

– Более чем, – твёрдо ответил Нерон.

– Во всём Эрхейсе не нашлось лучшей кандидатуры, чем прескверный Антал Бонхомме?

– Она захотела именно вас.

– И почему я должен согласиться?

– Вас ждёт награда.

– Честно, я ожидал, что вы начнёте угрожать.

– Ни в коем случае, господин Бонхомме.

Антал ему, конечно же, не верил, однако его интерес с каждой секундой всё больше разгорался.

– И какая же награда меня ждёт?

– Вы сами вольны решать, чего хотите. Я дам всё, что попросите.

Антал хихикнул, закусив костяшку указательного пальца.

– Аппетиты у меня большие, господин Дезрозье. Я никогда не отличался скромностью, потому мелочиться не стану – буду просить много.

– В деньгах я не ограничен.

Антал, цокнув языком, ответил:

– А деньги-то меня как раз и не интересуют. Мне с некоторых пор известно, что у вас имеется некая диковина.

Нерон напрягся. Незаметно для самого себя он отступил, видимо, уже догадываясь, о чём шла речь. А Бонхомме продолжил:

– Козлёнок.

Король сморщился. Его догадка подтвердилась. Он не спешил давать ответа и принялся размышлять. А Антал, в полной мере осознавая, о чём имел наглость просить самого Нерона Дезрозье, заволновался, хотя этого не показал. Он терпеливо ждал, не собираясь отступать.

Это был не простой козлёнок. Подобных ему во всём Эрхейсе насчитывалось всего трое. Четвёртый по слухам находился во Дворце Дезрозье. И каждый был глубоко и надёжно запрятан – отыскать так просто невозможно. Ценность их заключалась в крови. На вкус она была слаще мёда и любое проклятие, даже самое страшное, способна побороть. Козлята олицетворяли собой четыре завета: не вижу, не слышу, не говорю, не чувствую. Имелись в виду, проклятия. Козлята «не видят, не слышал, не говорят и не чувствуют скверну». И Антал в них очень нуждался.

Нерон мог бы выгнать его сию секунду, мог бы убить по щелчку пальцев. И он солгал бы, если бы сказал, что не думал об этом прямо сейчас, но в противовес этим мыслям король думал ещё и о дочери. Желания её – закон, тем более в такой тяжёлый для королевской семьи период. Что бы принцесса ни задумала, для чего бы ей ни понадобился Антал Бонхомме, так тому и быть, если это поможет ей справиться с… насущными обстоятельствами. Нерон очень сомневался, что причина, по которой Элейн захотела видеть прескверного господина, заключалась именно в серьгах, ведь её шкатулки с малых лет ломились от всяческих украшений. Значит, такую высокую цену король заплатит вовсе не за работу ювелира.

Нерон взглянул на Антала и медленно кивнул:

– Я согласен.

Бонхомме поначалу не поверил своим ушам. Вот так просто? Всего лишь смастерить серьги взамен на самую драгоценную во всём Эрхейсе диковину? Что-то было не так, что-то крылось за всем этим, и Анталу только предстояло выяснить, что именно.

– Что ж, по рукам, – ответил он.

– В таком случае, я познакомлю вас с моей дочерью, после чего дворецкий покажет ваши покои.

Честно говоря, снова видеться с дворецким Анталу очень не хотелось. Он собирался избегать его по возможности, однако возражать не стал и лишь молча кивнул. Нерон жестом пригласил гостя следовать за ним, и Бонхомме, озираясь по сторонам, сдвинулся с места. Во дворце стояла тишина, и громкий стук его металлических каблуков разносился по коридорам, отталкиваясь от стен эхом. Антал размашисто вышагивал, гордо задрав подбородок. В свою очередь король ступал тихо-тихо, абсолютно не издавая никаких звуков. Босые ноги аккуратно касались мраморного пола, и даже одеяния его не шелестели. Единственное, что выдавало присутствие Нерона Дезрозье – аромат, тянущийся вслед за ним манящим шлейфом.

Вдвоём они поднялись на второй этаж по широкой, идеально начищенной лестнице, направившись в крыло, в котором располагались покои. Здесь окна оказались открыты, и солнечный свет беспрепятственно проникал внутрь, освещая коридоры. Дворец уже не казался таким мрачным и враждебным. Антал даже ощутил уют и тепло. От взгляда его не ускользнули ни искусно вышитые тёмно-синие ковры, пестрящие замысловатыми золотистыми узорами, ни множество цветов. Зелени под окнами было много. Она выглядела свежо, и даже дышать тут было как будто бы легче. Второй этаж Дворца Дезрозье разительно отличался от первого: словно то были два совершенно разных мира, каким-то чудом соседствующих друг с другом.

Но внезапно взгляд напоролся-таки на картину, сломавшую, казалось бы, идеальный образ. Вновь сделалось тревожно, по спине побежали мурашки. Антал даже чуть приостановился, внимательнее вглядываясь в странных служанок. Головы их были вывернуты так же, как и у несчастного дворецкого, а лица выражали весь спектр эмоций. Они тихо плакали и постанывали, неуклюже шевыряясь в горшках с цветами. Сидели на коленях, повернувшись к растениям спинами, и старательно перебирали дрожащими пальцами лепестки, убирая засохшие и потемневшие. Они, что удивительно, тоже говорили рифмами. Бонхомме пришлось прислушаться, чтобы разобрать их речь.

– Ох, наш юный господин! Покинул нас в ночь именин! Кровь лилась с него рекой!

Вторая служанка, тут же подхватив, продолжала надрывно причитать, роняя горькие слёзы:

– Не отыскать теперь покой!

– Мы о душе его молились! Скорбели, плачем разразились!

– Но принц не слышал нас, увы! Ведь он лишился головы!

– В гробу лежит совсем один!

– Стынет тело! Спит убитый сын!

Закончив стихи, служанки тут же громко разрыдались. Лица их страшно исказились, мышцы задёргались. Антал бросил взгляд на Нерона – тот был мрачнее тучи. В голубых глазах читалось бессилие. Он тихо произнёс, будто объясняясь:

– Я же сказал, что у нас случилось горе.

Антал ни о чём подобном не слышал. Слухи по всему Эрхейсу обычно разносятся вместе с ветром – так же быстро. Но на сей раз, по всей видимости, никто не был в курсе происходящего во Дворце Дезрозье. Бонхомме, как и другие подданные, несомненно, знал о том, что у Нерона и покойной Нереиды – короля и королевы Эрхейса – было двое наследников: принц Бартоломью и принцесса Элейн. Но то, что с ними могло что-то случиться, Антал и представить не мог. Это казалось чем-то невозможным. Как же подобное могло случиться в стенах обособленного и недосягаемого дворца? Неужто в самом деле принца исхитрились убить? И для чего кому-то понадобилась его смерть? Спрашивать Нерона Антал не стал. Во-первых, это было не его дело. Во-вторых, прескверный господин Бонхомме не был настолько бесчувственным и жестоким, чтобы, будучи совершенно чужим человеком, влезать в душу королю. Хотя сейчас перед ним был вовсе не король, а всего лишь потерявший ребёнка отец. Нерон всем своим видом показывал, что не намерен обсуждать эту тему, потому даже пытаться поднять её не стоило.

Но что случилось с прислугой? Какая сила превратила их… в это? От них исходила знакомая энергетика, которую Антал не спутал бы ни с чем другим. Сомнений не было – все люди здесь, не считая правящей семьи, мертвы. Ходячие трупы. Оно и неудивительно! Вероятно, жить с вывернутой в обратную сторону головой было бы сложно. Однако вопрос о том, почему они ведут себя так, будто участвуют в каком-то ужасающем мюзикле, оставался открытым.

Тем временем Нерон остановился у дверей, постучав. Из покоев донёсся приглушённый женский голос:

– Войдите.

Король толкнул двери, шагнув внутрь. Антал ступал следом. Носа вдруг аккуратно коснулся лёгкий цветочный аромат, пропитавший каждый уголок комнаты. В покоях принцессы было светло и уютно. Бонхомме прищурился, осматриваясь. Окружение ему понравилось. Всё здесь указывало на то, что хозяйка обладала утончённым вкусом. Мебель из тёмного дерева была обшита узорчатой светлой парчой, на кровати, прикрытой балдахином, – шёлковое покрывало и множество подушек, а под ногами лежал пестрящий узорами расписной ковёр.

У окна сидела она. Закинув ногу на ногу и откинувшись, принцесса смотрела в окно. Из него открывался поистине захватывающий вид – морская гладь простиралась до самого горизонта, соединяясь с небесами в одно целое.

Элейн тоже была босая, и Антал про себя отметил то, насколько красивы были её аккуратные ступни. Он позволил себе дерзость и задержал на них взгляд чуть дольше, чем позволяли правила приличия, после чего поднял глаза выше. В ту самую секунду принцесса обернулась, и Антал тут же лишился дара речи. Элейн оказалась невероятной: с плеч спадали длинные чёрные волосы, украшенные золотыми заколками и шпильками, на бледном лице – мягкие и аккуратные черты, а в голубые глаза, унаследованные от отца, было страшно посмотреть. Ведь они так и грозились утопить, затянуть в самую глубину, где невозможно вздохнуть и откуда не выбраться. Прескверный в самом деле перестал дышать – настолько её образ восхитил. Как долго смотрела принцесса на море? Раз оно успело остаться в её взгляде. По спине побежали мурашки, сделалось холодно. Смотрела Элейн прямо, не отводила в смущении взор, как это положено принцессам. При том не было в нём ни капли вызова, не было дерзости и никакой гордыни. Антал прищурился, рассматривая её, но, как ни пытался, проникнуть глубже не смог. Пусть она перед ним во плоти, однако всё равно будто была где-то далеко. В недосягаемости.