Юрий Драздов – Колыбель титана (страница 5)

– Библиотека принимает?

– Если вы не несете угрозы. Вы несете?

Мужчина покачал головой.

– Мы несем только себя. И то, что от нас осталось.

– Что случилось на юге?

– Голод. – Мужчина произнес это слово так, будто выплюнул что-то горькое. – Он пришел три дня назад. Сначала просто изменился цвет неба. Стал серым. Не таким, как обычно – другим. Мертвым. Потом люди начали забывать.

– Что забывать?

– Сначала имена. Потом лица. Потом – зачем они здесь. Потом – что они вообще есть. – Он посмотрел на своих спутников. Женщины стояли, обнявшись, дети прижимались к ним, но не плакали. Они уже забыли, как плакать. Или забыли, зачем это нужно. – Мы ушли, когда половина деревни уже стерлась. Те, кто остался… они уже не люди. Они даже не Стертые. Стертые – это те, кто сдался. Эти просто… исчезли. Как будто их никогда не было.

Кай слушал и чувствовал, как формула на пальцах начинает теплеть. Не светиться – теплеть. Будто она реагировала на слова о Голоде, как собака, почуявшая запах дичи.

– Сколько вас было? – спросил Элиан.

– Пятнадцать. Восемь не дошли.

– Где они?

– В Зеркальной пустоши. Там, где время течет вспять. Они пошли туда, чтобы вернуться. Думали, если идти назад, можно вернуть то, что потеряли. – Мужчина горько усмехнулся. – Они не вернулись. Они просто… растворились. Стали частью пустоши. Теперь они – это время, которое течет неправильно.

Элиан кивнул, как врач, который выслушал диагноз и уже знает, что лекарства нет.

– Идите к Библиотеке. Скажете воротам, что вас послал Элиан. Вас примут, накормят, дадут кров. Но…

– Что?

– Голод может прийти сюда. Если это случится, мы не сможем вас защитить. Никого не сможем.

Мужчина посмотрел на своих спутников, потом на Элиана.

– Мы знаем. Нам не нужна защита. Нам нужно место, где можно умереть, не забыв, кто ты. Если Библиотека может дать это – мы будем благодарны.

Элиан молчал долго. Кай видел, как работают его мысли – не лицо, не выражение, а что-то более глубокое. Структура. Элиан просчитывал вероятности, взвешивал риски, оценивал, сколько смысловой энергии потребуется, чтобы принять семерых, и сколько – чтобы защитить их, если Голод действительно придет.

– Идите, – сказал он наконец. – Я предупрежу ворота.

Беженцы двинулись дальше, медленно, с той особой походкой людей, которые забыли, куда идут, но помнят, что идти нужно. Кай смотрел им вслед и чувствовал, как формула на пальцах становится горячей.

– Мы не можем их защитить, – сказал он. Это был не вопрос.

– Нет, – ответил Элиан. – Не можем.

– Тогда зачем мы берем их?

– Потому что мы – Смотрители. Наша работа – сохранять смыслы. Даже те, которые обречены.

Они пошли дальше, к месту, где, по словам Элиана, была точка сбора припасов – склад, который Архивариусы держали в бывшем торговом центре на окраине. Кай знал это место. Там, до Разрыва, продавали одежду и обувь. Теперь там хранились консервы, медикаменты, амулеты, ткани – все, что нужно было для выживания в мире, где выживание не было гарантировано.

Но до склада они не дошли.

Это случилось, когда они остановились на привал.

Место было выбрано Элианом с обычной тщательностью: небольшой сквер, где деревья еще помнили, что они – это деревья, а не, скажем, телеграфные столбы или фонари. Скамейки были старыми, но настоящими – их сделали до Разрыва, и они упорно отказывались становиться чем-то другим. Кай сел на одну из них, достал флягу, сделал глоток. Вода была теплой и отдавала металлом – Библиотека фильтровала ее через слой убеждений, что вода должна быть чистой, и пока это работало.

Элиан стоял в нескольких шагах, глядя на юг. Кай знал этот взгляд – так смотрят на горизонт, когда ждут, что он приблизится. Или отдалится. Или вообще исчезнет.

– Мастер, – сказал Кай. – Можно спросить?

– Спрашивай.

– Вы сказали вчера, что Голод – это коллективный суицид человечества, оформленный как религия. Что вы имели в виду?

Элиан не обернулся. Он стоял неподвижно, и его тень на земле была длиннее, чем следовало – солнце стояло в зените, а тень тянулась на три метра, как вечером. Еще одна причуда реальности, к которой Кай уже привык.

– До Разрыва, – сказал Элиан, – люди спорили о том, есть ли у жизни смысл. Одни говорили, что есть. Другие – что нет. Третьи – что смысл нужно создавать самому. Это были споры. Слова. Никто не мог доказать свою правоту, потому что реальность была жесткой. Она не подчинялась мнениям.

– А теперь подчиняется.

– Да. Теперь, если достаточное количество людей верит, что жизнь не имеет смысла – реальность соглашается. И начинает стирать смыслы. Сначала у тех, кто верит. Потом у тех, кто рядом. Потом – у всех, кто попадает в зону влияния. Это и есть Голод. Это не внешняя угроза. Это наш собственный отказ от существования, ставший физическим законом.

– Значит, если мы перестанем верить в Голод…

– Он исчезнет. – Элиан наконец повернулся. Его лицо было спокойным, но Кай видел, что за этим спокойствием скрывается что-то другое. Усталость? Отчаяние? Или то, что хуже – принятие. – Но мы не можем перестать в него верить, потому что он уже есть. Он уже доказал свою силу. А в мире, где вера определяет реальность, доказательство силы – это и есть сила. Ты понимаешь?

– Парадокс.

– Именно. Голод существует, потому что мы в него верим. А мы в него верим, потому что он существует. Это замкнутый круг. И разорвать его может только тот, кто увидит круг извне.

– Вы говорите о Смотрителе?

– Я говорю о том, кто видит иерархию смыслов. Кто понимает, что первично, а что – вторично. Голод – это вторичный смысл. Он производный. Он не может существовать сам по себе. Он питается нашим страхом. Нашим отчаянием. Нашей уверенностью, что мы – ничто.

Элиан замолчал, потому что с юга донесся звук.

Это был не крик. Не шум. Это было молчание. Но такое плотное, такое тяжелое, что оно давило на барабанные перепонки, как давление воды на глубине. Кай вскочил со скамейки, не понимая, что делает. Его тело реагировало быстрее, чем сознание.

– Что это? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Голод, – сказал Элиан. Его голос был ровным, но Кай заметил, как его пальцы сжали один из амулетов на поясе. – Он близко.

Они посмотрели на юг. Там, где минуту назад было обычное петербургское небо – серое, слоистое, но привычное – теперь была стена. Не физическая. Цветовая. Серый цвет, который был не просто серым, а отсутствием всех цветов. Кай смотрел на эту стену и чувствовал, как его собственные воспоминания начинают дрожать, как пламя свечи на сквозняке.

Он вспомнил свое имя. Кай. Хорошо. Он вспомнил лицо Элиана. Лицо Мастера было четким, острым, как лезвие. Он вспомнил Библиотеку. Стены, стеллажи, запах старых книг, которых уже не было, но которые оставили после себя запах.

А потом он увидел беженцев.

Они были в сотне метров от стены серости. Тот самый седой мужчина, две женщины, двое детей. Они бежали – но не от стены. Они бежали к ней. Кай не сразу понял, что происходит. Потом увидел, как один из детей – мальчик лет десяти – остановился, повернулся лицом к стене и замер. Его лицо было спокойным. Безмятежным. И пустым.

– Нет, – прошептал Кай.

Он рванул вперед, но Элиан схватил его за плечо. Хватка была железной.

– Стой.

– Они погибнут!

– Они уже погибли. Посмотри.

Кай посмотрел. Мальчик стоял неподвижно. Его лицо было пустым, но не в том смысле, что он ничего не выражал. Оно было пустым в том смысле, что в нем не было лица. Черты стирались, как рисунок на мокрой бумаге. Сначала исчезли глаза – не впали, не закрылись, а просто перестали быть. На их месте была гладкая кожа. Потом исчез рот. Потом нос. Через несколько секунд лицо мальчика стало гладким, как яйцо, и на этой гладкости не было ничего, что напоминало бы человека.

Мальчик упал. Не как падает живое существо – сгибая колени, опираясь на руки. Он упал, как падает пустой мешок. Прямо. Твердо. И когда его тело коснулось земли, оно начало растворяться. Не разлагаться – растворяться. Становиться прозрачным, потом полупрозрачным, потом – ничем.

Кай смотрел и не мог отвести взгляд. Это было не убийство. Это было стирание. Кто-то или что-то просто решило, что этого мальчика никогда не было. И реальность согласилась.

– Мы должны помочь, – сказал Кай. Голос дрожал. Он ненавидел этот дрожь, но не мог ее остановить.

– Мы не можем, – ответил Элиан. – Смотри.

Женщина, которая была с мальчиком – его мать, понял Кай – бросилась к тому месту, где он упал. Но она не добежала. Стена серости двинулась быстрее. Она накрыла женщину, и та замерла, как замирает насекомое в янтаре. Ее лицо тоже начало стираться, но медленнее. Кай видел, как она пытается вспомнить себя. Ее губы шевелились – она произносила имя. Свое? Сына? Бога? Кай не знал. Но она произносила его снова и снова, цепляясь за него, как за спасательный круг.

Имя исчезло последним.

Кай видел, как губы женщины замерли на полуслове, как ее лицо стало гладким, как ее тело начало растворяться. И в этот момент он почувствовал, что формула на его пальцах становится не просто горячей – раскаленной. Боль была острой, как удар ножа, и в этой боли было что-то еще. Зов.