Юрий Домбровский – Рождение мыши (страница 33)
— Да не Шекспир это, а старый дурак Вейнберг, — разозлился Николай, — и я тогда еще ей говорил: не связывайся с ним. У Шекспира вот как:
Шекспир знал, за что можно полюбить солдата — за бранный труд! А у этого сукиного сына что? Какие у него бранные труды? Такие тряпки с покойников там разбирали.
Он помолчал, пофыркал, походил по комнате.
— Я вот ей сейчас тоже напишу: «Милая Нинуля, я пережил то-то и то-то, за десять лет я так исстрадался, что прошу: плюнь на своего обормота и обрати свое нежное женское внимание на меня», — хорошо бы было?
— Ну, перестань, — поморщился Сергей.
— А что, даже представить не можешь меня с таким письмом? Правильно. А я ведь имел бы право сказать: «Приди и вложи маникюр в мои раны, и посмотрим, у кого они глубже».
Сергей молчал.
— Раны у меня, Сережа, куда страшнее и кровавее, чем у этого... эллинист он, что ли? — продолжал Николай, резко останавливаясь перед Сергеем. — Меня бы из Освенцима живым не выпустили, а он вот ушел. Меня допрашивают и от ненависти трясутся... Вот я какой! Нет такого карцера там у них, — он кивнул на Запад, — которого я не отшлифовал собой, такой смирительной куртки, в которую меня не затягивали. И кто не такой, я того и знать не хочу! И Нинка была такая же — не знаю, как он уж ее обошел. Ладно, пес с ними обоими. Сережа, милый, я ведь сегодня уезжаю. Так все неожиданно вышло.
— Как? Куда? — переполошился Сергей.
— Сейчас только в Ленинград, а оттуда недели через две уж не знаю куда.
— Посылают?
— Угу.
— А вернешься когда?
— Да уж постараюсь не вернуться. Если Лену не увижу, ты...
Без стука вошла Ленка.
— Коля! — сказала она решительно. — Я только что от Нины. Она хотела бы с тобой поговорить. Что ей сказать?
Николай открыл рот, закрыл его, вздохнул, сел, опять встал.
— Она... — начал он что-то.
— Ну, все-таки не выдержала, — тихо выдохнул Сергей. — Теперь все!
Ленка только стрельнула на него глазами.
— Так что же ей сказать? Она ждет у телефона, — настойчиво повторила она, не замечая лица Николая.
— Ты ни в чем не смеешь отказать Нине, — серьезно сказал Сергей. — И если она захотела...
Опять все трое смотрели друг на друга и что-то соображали.
— Нет! — вдруг решительно отрезал Николай. — Не надо! Не хочу! К черту! Пусть сидит с эллинистом!
— Смотри, Николай! — строго предупредила Ленка и взяла его за рукав. — Это уж будет навсегда.
— Пусти!! — коротко рявкнул Николай, выдернул руку и вышел в коридор.
И там возле двери ванной стояла Нина. Она стояла в полумраке, смотрела на стеклянную клетку двери и грызла платочек. Она была так неподвижна, что он чуть не сшиб ее с ног и сначала даже не увидел, кто это, но сразу же понял: «Она! Она, она!»
Так с десяток секунд они стояли и смотрели друг на друга.
На пороге показался Сергей, и сразу же Ленкина рука рванула его назад.
У Нины губы все дергались, дергались, и, наконец, кое-как она сумела выговорить как-то:
— Николай!
Он отошел и спросил ее (конечно, только затем, чтоб спросить):
— Узнала? Переменился?
Она, не сводя глаз, покачала головой.
— Нет!
— И ты все та же, — сказал он угрюмо.
Она, как заводная кукла, подняла руку и отбросила волосы со лба — показалась широкая белая лента.
— Что это? — спросил он.
— Осень сорок второго, — ответила она.
— А-а! — кивнул он. Это была та осень, когда он перестал ей писать.
— Все-таки — увиделись, — произнесла она как бы про себя. — Не обмануло сердце.
— У тебя сын? — спросил он жестко из другого уже угла.
— Да. Смотрит твои книжки. Так же любит зверей, — жалко улыбнулась она.
— Вот как? — недобро усмехнулся он. — Совсем как будто он... — и не окончил, потому что увидел — она вот-вот закричит.
— Ну, что ж, — солидно вздохнул он, — это хорошо. Значит, развитой мальчик.
Дверь приотворилась, и просунулась голова Сергея.
— Николай, мы уходим. Нина, здравствуйте еще раз. Я позвоню... вам... мы...
Дверь хлопнула и сразу же открылась: заглянула Ленка.
— Ниночка, дома никого нет, будь хозяйкой. Береги Николая.
— Ну что ж, — сказал Николай Нине, — идем в комнаты.
Она сидела с ногами на кушетке и курила. Он тихо и мягко ходил по ковру.
— Вот ты сказал, — произнесла она, смотря на него, — о Петушке, что он похож... — Она не договорила. — Ты понимаешь, почему так все вышло? Понимаешь?
— A-a! — поморщился он. — Какая ты все-таки девочка! Ну, конечно, я понимаю, почему все так вышло! Ну и что из этого?
Она молчала.
— Твоему сыну сколько? Пять лет? Точно пять? — спросил он вдруг.
— Зачем тебе это, Коля?!
— Когда ты вышла замуж? — проговорил он, настаивая.
— В августе сорок восьмого.
— Август сорок восьмого, август сорок восьмого... — проговорил он, с трудом вспоминая что-то. — Ага! В конце, в начале?
— В конце!
— Так! — он сел с ней рядом — и взял ее руку. — Двадцать шестого августа у меня закружилась голова, я упал и расшиб себе подбородок. Меня перевели в больницу, и вот я почувствовал, что сдыхаю. Ты уж мне не снилась — одни жуки, пауки, крюки и всякая пакость. Лежу и чувствую: конец, сдохну!
— Ну и что? — спросила она с ужасом.
Он пожал плечами.