Юрий Дмитриев – Эти три года. (страница 12)
Так было на фронте в Заволжье. Так было и раньше — в Минске, где в первые дни Октября сформировал Лайош Винерман из военнопленных отряд для борьбы с контрреволюцией, так было и в Москве, где Лайош с небольшим отрядом участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа.
Для бойцов он был не только отважный командир, но и верный друг. И погиб он, спасая товарищей.
Узнав о том, что несколько разведчиков из его отряда попали в плен, командир взял пулемет и с несколькими бойцами поспешил на выручку товарищей. В разгар боя вдруг отказал пулемет, за которым лежал Винерман. Воспользовавшись этим, белоказаки бросились на Винермана и зарубили его.
Они отомстили ему за бой у Новоузенска, за разгром казачьих частей у Александрова Гая, за уничтожение семитысячной казачьей части у форта Березовки.
…Хмурым октябрьским днем 1919-го революционная Москва хоронила героя-интернационалиста, тело которого было привезено в столицу. Его хоронили на Красной площади, у кремлевской стены. В молчании проходили мимо свежей могилы рабочие Москвы, красноармейские части, отряды интернационалистов. Молча, крепко сжав зубы, шли венгры — красные мадьяры, которые завтра или послезавтра тоже пойдут на фронт, пойдут в бой за власть Советов. А в эти дни венгерские интернационалисты писали в «Правде»:
«Он отдал свою жизнь до последней капли крови за общее пролетарское дело… Он был для нас больше, чем верный товарищ, больше, чем руководитель в борьбе против контрреволюционеров. Он был нашей надеждой в будущей борьбе против наших собственных контрреволюционеров и белогвардейцев. Мы кладем его тело на жертвенник великой пролетарской революции с глубоким убеждением, что кровь товарища Винермана обеспечит и нам, и пролетариату всего мира окончательную победу».
ЦЕНА СМЕРТИ
Судьба Кароя Лигети во многом похожа на судьбу Матэ Залки. Но Матэ лишь в плену понял смысл войны, правду русской революции — Лигети понял это еще на родине. Матэ только во время войны начинал писать — Карой попал в плен уже известным в Австро-Венгрии журналистом. Впрочем, попал в плен — это неточно: очутившись на русском фронте, офицер Лигети, не сделав ни одного выстрела, при первой же возможности вместе со своими солдатами перешел фронт.
Началась обычная жизнь военнопленных. Сначала в Иваново-Вознесенске, потом — в Омске. Впрочем, и тогда Лигети уже хорошо знали и в лагерях вокруг города, и в самом Иваново-Вознесенске. После же Февральской революции Лигети развернул кипучую деятельность. Но Временное правительство, которое хотело продолжать войну и для которого венгры оставались солдатами противника, отправило их в суровую Сибирь, извечное место ссылок. Правительство надеялось, что оторванность от революционных центров заставит военнопленных успокоиться. Но из Омска Лигети писал:
«Дорогие товарищи! В холодной Сибири уже не так холодно: алый цвет сердец создает новый мир в родине ссылок и белого траура. Революционное братство объединяет встретившихся на этих белых степях сыновей Севера, Востока, Юга и Запада…»
И сам он немало способствовал этому объединению: статьями в газете «Революция», которую начал издавать в Омске на венгерском языке, своими выступлениями и своим поведением.
Он ушел из офицерского барака, отказался от привилегий, которыми пользовались офицеры, он стал товарищем, другом солдат.
Офицеры пробовали уговорить его прекратить агитацию. Не вышло. Ему грозили — напрасно. Угрожали расправиться с родителями, братом и сестрой, оставшимися в Будапеште, — ничего не помогло; Лигети продолжал сплачивать вокруг себя военнопленных, разъяснять им, за что борются большевики, организовывать отряды интернационалистов. А когда вспыхнул мятеж белочехов, Лигети вместе с русскими красногвардейцами, вместе с интернационалистами отправляется на защиту Омска.
Белочехов было более пяти тысяч, красногвардейцев и интернационалистов — меньше тысячи. Оборонялись до последнего патрона. Оставшиеся в живых ушли в тайгу. Однажды на берегу Иртыша отряд интернационалистов был окружен офицерским карательным отрядом. Раненый Лигети попал в плен.
Ему предложили купить себе жизнь ценой предательства. Лигети ответил пощечиной на это предложение. Трижды раненного, потерявшего много крови, его избивали до потери сознания.
Друзья готовили Карою побег, но побег не удался.
Во время вспыхнувшего в Омске восстания друзья пытались пробиться к тюрьме и освободить Лигети — не получилось. Восстание подавили, а Лигети снова истязали, каждый раз придумывая для него новые пытки.
На рассвете 2 июня 1919 года палачи решили покончить с Лигети. Но он уже не мог встать — на расстрел его вынесли на носилках. Накануне казни Лигети написал стихотворение — последнее в жизни. Это было поэтическое завещание тем, кто остается жить, кто продолжает бороться.
В декабре 1917 года в Томский Совет пришел молодой офицер. По привычке, приложив пальцы к козырьку, он сказал:
— Хотим помочь русской революции.
Через несколько дней в Томске был организован интернациональный батальон под командованием молодого офицера, приходившего в Томский городской Совет, прапорщика Ференца Мюнниха. И первое, что сделали интернационалисты, — взяли под стражу офицерский лагерь, одно из гнезд ярой контрреволюции. Действия офицеров были парализованы их же солдатами.
Вместе с тысячами бывших венгерских военнопленных Ференц Мюнних вернулся в родную Венгрию.
Но вернулся он не для того, чтобы издали наблюдать за событиями, происходившими в России, а чтобы разжечь «пламя коммунистического пожара в самом сердце Европы», как писала в те дни о венгерской революции петроградская газета,
Да, венгры — первые в Европе, последовавшие примеру русских товарищей и поднявшие над своей страной красное знамя. Это был «всемирно-исторический переворот», — сказал о венгерской революции Владимир Ильич Ленин.
Двадцать первого марта 1919 года была провозглашена Венгерская советская республика. Во главе ее стали такие испытанные революционеры, как Бела Кун и Тибор Самуэли. А рядом с ними стал бывший поручик австро-венгерской армии Ференц Мюнних.
Но буржуазные правительства европейских государств не могли даже мысли допустить, что в самом центре Европы будет существовать советское государство. И они двинули против венгерской революции свои армии.
133 дня просуществовала Венгерская советская республика. 1 августа Венгерская советская республика пала. В стране начался жестокий террор. В первые же дни было расстреляно 5 тысяч рабочих, 70 тысяч брошено в тюрьмы, более 100 тысяч венгров вынуждены были покинуть родину. Многие из них вернулись в Россию и снова взяли в руки винтовки, чтоб здесь, на своей второй родине, защищать революцию. Среди них был и Ференц Мюнних.
Но, покидая Венгрию, он, как и тысячи венгерских интернационалистов, верил в ее будущее. В годовщину гибели Венгерской советской республики интернационалисты-венгры писали:
«Мы перед могилой Венгерской коммуны, в годовщину ее смерти — знаем и клянемся: советская Венгрия вновь воскреснет».
И Венгрия вновь воскресла. Через много лет вернулись на родину ее верные сыновья. Долог и труден был путь на родину. Он шел через большую работу в Коминтерне, через бои под Сталинградом, в которых участвовал бывший венгерский интернационалист, будущий председатель правительства Венгерской Народной Республики Ференц Мюнних.
В приказе Реввоенсовета республики N9 50 о награждении Пайоша Тавро орденом Красного Знамени, говорилось, что награждается он «За боевые отличия под Киевом и Н. Волынском в 1919 году и на р. Буге и Влодовы в 1920 году, когда бригада благодаря самоотверженной храбрости и мужеству тов. Тавро неоднократно одерживала решительные успехи над превосходяшими силами противника и захватила значительные трофеи».
Это был второй орден Красного Знамени Лайоша Гавро — первого интернационалиста, награжденного двумя высшими наградами республики.
Их было много, венгерских интернационалистов, красных мадьяр, отважных бойцов великой революции. Здесь перечислить невозможно даже самых храбрых.
Многие из них погибли в боях за власть Советов. И, принимая орден Красного Знамени, замечательный венгерский коммунист Бела Кун сказал, что он принимает эту награду от имени всех венгерских интернационалистов — и живущих и погибших, —
«от имени Лигети, Яроша, Райнера, Винермана… и от имени многих других, которых перечислить невозможно, но которые пожертвовали самым дорогим — жизнью, сражаясь на различных фронтах в рядах Красной Армии России».