Юрий Давыдов – Жемчужины Филда (страница 15)
Был ли принят он тем немцем, который для государя православного держал в руках всю тайную полицию? Как мы ни бились, установить не удалось. Но вот что несомненно и вот что подозрительно — и прожектера, и коммунальный сей проект граф Бенкендорф препоручил Попову. Заметьте, именно Попову. Не потому, наверное, что тот учил Белинского, а потому, наверное, что научился сионизму он у Пестеля.
Вот вы плечами пожимаете: всего-то навсего гостиница… Ах, эта вечная славянская доверчивость! Да надо ж, наконец, под землею видеть хотя б на два аршина. Иль, голову подняв, увидеть крышу для сионистских шабашей. И перспективу просчитать, черт вас дери!
Ну-с, вникните, пожалуйста, в плоды соавторства Попова с Бромбергом. Именовался выкидыш нейтрально — «Положение о гостинице для евреев». О, тонкая игра, все шито-крыто, все для отвода глаз. Преамбула вполне благонамеренная: гостиница-де учреждается для лучшего наблюдения. И далее по пунктам:
а) устройством подворья уничтожатся вредные во всех отношениях еврейские пристанища у солдаток, коих мужья из евреев находятся на службе в Петербурге и в Кронштадте;
б) построить особый флигель для евреев, приезжающих в столицу из-за границы. В паспортах они евреями не обозначены, но, как свидетельствуют разыскания полиции, оказываются иудейского вероисповедания;
в) смотрителем назначить полицейского чиновника; жалованье от доходов гостиницы — 600 руб. и 300 руб. столовых, а также квартира и дрова. Смотрителя снабдить инструкцией от обер-полицмейстера;
г) дозволить постоянное жительство в гостинице еврею-резаку для забоя скота по иудейскому обряду, а также для обрезания детей, рожденных солдатками, указанными выше. Иметь в гостинице двух поваров-евреев, рассыльного и почтаря;
д) учредить гостиницу в черте города, но в отдалении, на Шлиссельбургском тракте;
е) назначить двух привратников из отставных солдат, дабы иметь строгий надзор за всеми приходящими к евреям;
ж) вменить привратникам ворота держать всегда на запоре.
На этом «ж» с запором поставим многоточие. Необходимы комментарии как информация для размышлений.
1. О солдатках.
Оставляя в стороне возможность рождения полукровок, менталитет которых занимает ныне лучшие умы Российской Федерации, отметим нижеследующее. В соответствии с цитированным «Положением» Бромберг П.И. имел, оказывается, некоторые основания для вызова в Петербург «человека, умеющего делать обрезание». Обязанности этого специалиста включали и забой скота. Но — «по иудейскому обряду»! Посему следует, очевидно, признать нравственную ответственность Бромберга П.И. за подготовку в столице империи ритуальных убийств. Однако, ради вящей объективности, придется снять с него подозрение в садизме. В обоих случаях — и обрезания детей, и убиения скота — Бромберг П.И. не рассчитывал на зубных врачей, как вообразилось Г-зону в часы гипертонического криза.
2. О солдатах «из евреев».
В годины проклятого царизма Инспекторские департаменты министерства военного и министерства морского ежегодно «спускали» циркуляры с перечнем «важнейших еврейских праздников» и указанием на то, что в такие дни «военнослужащие евреи должны быть увольняемы от обязанностей службы».
Отсюда, на наш взгляд, необходимо сделать два вывода.
Во-первых, солдатки, указанные выше, имели возможность зачинать детей не только от евреев, находящихся в командировке, но и от евреев, находящихся на срочной службе.
Во-вторых, хмурое утро нашей демократии отмечено, в частности, приметным, судя по прессе и ТВ, сближением православной церкви с Вооруженными Силами РФ. Не исключаются, стало быть, циркулярные указания о двунадесятых праздниках. Коль скоро демократия (разумеется, в принципе) не может быть менее либеральной, нежели монархический образ правления, не придется ли генералам и адмиралам считаться с календарем важнейших еврейских праздников, что вряд ли доставит удовольствие вчерашним коммунистам, да и всему офицерскому корпусу. На сей счет следует, вероятно, крепко задуматься и военным комиссариатам во время очередных призывов в армию и флот.
3. О евреях иностранных.
Для иудеев, приезжающих из-за границы, предполагался постройкой отдельный флигель. Нельзя в этом не усмотреть дух низкопоклонства перед Западом, что вдвойне позорно в отношении евреев.
Приложение.
Оставляя гр. Бенкендорфа А.Х. в сильном подозрении на счет его причастности к заговору сионистов, нельзя не отметить, что шеф жандармов Российской империи, изучая «Положение о гостинице», внес собственноручное дополнение. Точнее, исключение. Оное, не без труда обнаруженное в ходе следствия, гласило: «Иностранным евреям, которые обрели общую известность и значительность, дозволяется жительствовать на вольных квартирах».
Что значит — общую известность?.. Где?.. Само собой, не в Пошехонье, а в европах. Как видите, и шеф жандармов, правая рука царя, зачумился тем же позорно-неизбывным духом. Как раз вот эта правая рука, не будучи левшой, и подписала «Положение», претонко сработанное Поповым — Бромбергом.
Однако учреждение в столице еврейского двора зависело в конце концов от Зимнего дворца. И есть надежда, что государь, привычкою имея вставать с левой ноги, сорвет сей умысел.
…ПРИТОНА СИОНИСТОВ на Шлиссельбургском тракте еще не было, и Пинхус жил, пусть временно, но жил на…
Иной наш современник, писатель, прописал бы Бромберга П.И. на площади Урицкого, который, прямо скажем, Соломоныч. Зная с детства, как и Пинхус, Талмуд «на иглу», он… об этом Пинхус и не мечтал… возглавил органы, представьте, в Петербурге. И получил в награду большую площадь аж в самом центре.
Но следователь, будь он и заединщиком с писателем, обязан все же действовать иначе. Сыщи у сыщиков те ведомости, которые имели заголовок почти такой же, как пьеса у Стругацких, — «О евреях, проживающих в С.-Петербурге». Сыскав, определи, где именно гнездился объект оперативной разработки. И тут окажется, что Бромберг П.И. нанимал фатеру у Харламова моста, в дому Дубинкина.
Не в силах мы тут не прибавить, что бельэтаж у этого Дубинкина занимал Исаак Шильдрот. Иностранный, но тоже, как и Бромберг, еврей. Тоже коммерсант, но не из Жмеринки или Житомира, нет, из Марселя.
Конечно, Шильдрот не был Ротшильдом, но он был Шильдротом, а это не так уж мало. В Одессе он оптом покупал пшеницу, в Москве и Петербурге продавал вино. Шел в гору? Да это ж неумно. Он ровной шел дорогой, играл, но не отыгрывался. Он не картавил, а грассировал. И длинный нос его вполне сходил за галльский, притом классический, стародворянский.
Мосье Исаак ужасно импонировал как француз — Дубинкину, как иудей и Пинхусу. И даже приставу в 4-й Адмиралтейской части, где находился дом Дубинкина, — жид не был жаден.
Шильдрот держался с Бромбергом соседом добрым, но при этом соразмерно с паспортом своим, гражданскими правами, равными природному французу, и прононсу, что означало некоторую снисходительность. Являть ее было приятно мосье Исааку, он нередко приглашал соседа, и Пинхус, не дичась, спускался в бельэтаж. Так было месяц, два, пока не пробежала кошка.
Мосье Исаак был галломаном, его кумиром был Наполеон. Кумиру он курил сигару, как фимиам. Сигарный дым слоился, подсвеченный свечами, как в кумирне.
Но к императору французов Пинхус Бромберг имел особый, неоплатный счет. Родителей своих почти не помня, он помнил, что их убили драгуны Великой Армии. За это отомстили русские, а царь («наш царь» говорил Пинхус) отнял Париж у Бонапарта. Мосье Исаак нисколько не оспаривал сей факт истории. Однако неизменно отмечал — наш император уравнял евреев в правах со всеми гражданами своей империи, взамен не требуя измены иудейской вере. И тут уж Пинхус не имел, что возразить. И все же словно б обижался за русского царя.
Однако кошка-то бежала по иной демаркационной линии.
Уравненный в правах негоциант, случалось, гнул к тому, что есть, оказывается, глубинная общность в сущности религий, а также к признанию их равного существования. И намекал, что Талмуд искажает Моисеевы законы.
Всему, однако, предел положен. И Пинхус приложил к Шильдроту тавро вероотступника. Диссидента. Наш Бог, подумал Пинхус, не простирает свой шатер над Шильдротом. А нынче бы сказали: пусть простирается на нарах. За что? Вероотступник не ждал пришествия Мессии, как диссидент прихода Коммунизма. Всему виной растленный Запад. А Пинхус Бромберг располагал конкретным, точным сроком: в теченье жизни поколенья.
Менделеев-химик умел расчислить существованье элементов. Творцом уж сотворенных, но еще не познанных венцом Его творенья. А Мендель-часовщик, прозябая в том местечке, где Пинхус Бромберг так неплохо жил, Мендель расчислил, когда же, наконец, наступит кец.
У Менделя таблицы Менделеева не было, коль скоро не было ее в природе, да и появится она не скоро. Но были у него псалмы Давида. Сто пятьдесят псалмов. Из одного извлек наш Мендель четвертый стих в четыре слова — одиннадцать древнееврейских букв. И в чудотворный миг из них возникло, сложилось, начерталось: при Николае Первом наступит кец… Не поняли? Чего скрывать, без Бромберга не понял бы и следователь по делу сионистов. О-о, кец — срок возвращения евреев, рассеянных по свету, в град Ерусалим. Вот, стало быть, и срок пришествия Мессии. Так вера перетекает в знание, в познание, они — обратно — в веру, и в этом истинное значение, предназначение сосудов, сообщающихся друг с другом. Лишь в этих случаях познания не душат, как лианы, Древо жизни.