Юрий Чирков – Магический Треугольник Общественности (страница 2)

…В одном из номеров журнала «Новый мир» в бывшем СССР, 1989 год, в статье, один биолог, пострадавший от культа личности, писал следующее:

«Вглядываясь в пятимиллиардную массу людей, населяющих шар земной, все-таки тщишься понять, определить, что же представляет собой человек, хотя и догадываешься, что одним прилагательным его суть не раскроешь. Вот почему, не претендуя на какую-то концепцию, и предложил я такую условную триаду: человек биологический, человек социальный, человек духовный. В разных соотношениях все три персонажа живут в каждом человеке».

Вот так ЧЕЛОВЕК, загадочнейшая из тварей земных, все более предстает перед исследователями огромным сложнейшим уравнением с миллионом неизвестных, и уже не двух, а тысячеликим Янусом, Сфинксом, в который генные инженеры как бы ввели гены громадного числа самых разных земных существ. А ведь мы пока ведем разговор об отдельном, индивидуальном человеке, хотя он может быть (усложнение? более трудно распутываемый случай?) частью группы, осколком профессионального отряда, класса, нации, государства, всего человечества наконец! И здесь на картах науки как бы внезапно возникают очертания громадного таинственного материка, который можно условно окрестить словами – ЧЕЛОВЕК ТОЛПЫ.

Оговоримся сразу: Толпа – субстанция все еще малоизученная, приглядывающихся к Толпе исследователей немного, источники сведений о Толпе поневоле скудны, самой же ей, Толпе, рассказать о себе не под силу. Посему автор вынужден, чтобы избежать неуместных фантазий, чтобы соблюсти научную добросовестность, объективность, вынужден часто прибегать к прямому цитированию, порой одних и тех же лиц. Да простят мне это снисходительные читатели!

1. Сумасшествие по подражанию

Человек в группе не является самим собой: он – одна из клеточек организма, столь же отличного oт него, как клеточки вашего тела отличаются от вас.

Что ж за зверь такой – толпа? Хорошо помню, как 6 марта 1953 года шел к Колонному залу, где лежал умерший Сталин. На Садовом кольце путь преградили милиционеры. Колонна свернула влево – снова заграждение. Слышу: «Нарочно крутят – не умер он». Становится все теснее. Задние напирают, дышат в затылок. Мне кажется, именно там, на подступах к Трубной площади, что-то резко поменялось: было просто много людей и вдруг – лиц не различить, кричат, всех сплотило общее раздражение («Почему не пускают?», «Дави их!») …Звенят выбитые стекла, толпа рвется вперед, сминает солдатскую шеренгу, а за ней – невидимые раньше грузовики. борт о борт. И не остановиться, не свернуть…

Не надо быть царем Соломоном, мудрецом, чтоб сообразить такую простую вещь: человек-одиночка и человек, опутанный «толпной упряжью», должны сильно различаться. Только Декарт, говорят, живя довольно долго в уже тогда перенаселенной Голландии, смог сохранить потенции мыслителя, остаться первостатейным философом. И то, в основном, должно быть, лишь потому что, постоянно вращаясь среди людского многолюдья, НЕ ЗНАЛ голландского языка.

Психология толпы. Писатели и ученые мало занимались подобными вопросами, предпочитая более легкое: изучать отдельных гоголевских Иван Иванычей и Иван Никифорычей. Но тут нам нельзя не упомянуть француза, социального психолога и социолога Густава Лебона (1841–1931), им написана любопытная книга «Психология народов и масс» (на создание труда «Психология человечества» Лебон однако ж не замахнулся, не по той ли простой причине, что народов много, а человечество одно?).

«Под словом “толпа”, – писал в своей книге Лебон, – подразумевается в обыкновенном смысле собрание индивидов, какова бы ни была их национальность, профессия или пол и каковы бы ни были случайности, вызвавшие это собрание».

Лебон, впрочем, отмечает большую условность подобных определений, значительную неопределенность понятий «толпа», «масса», «народ» и им подобных, он пишет:

«В известные моменты, например, даже шести человек достаточно, чтобы образовать толпу, между тем как в другое время сотня человек, случайно собравшихся вместе, при отсутствии необходимых условий, не образуют толпы. С другой стороны целый народ, под действием известных влияний, иногда становится толпой, не представляя при этом собрания в собственном смысле этого слова…»

А еще Лебон указывал на скопище индивидов различных рас, общность которых скреплена лишь волей вождя, как на толпу самого низкого сорта. Он также различает толпы «разнородные» – «анонимные» (уличная толпа, например, составленная из случайно встретившихся людей) и «неанонимные» (присяжные, парламенты и т. д.) – и толпы «однородные»: секты (политические, религиозные…), касты (военная, духовная…), классы (буржуазия, крестьяне, пролетариат)…

Скользкость, тернистость ходьбы по тропам дефиниций, коль скоро речь заходит о понятиях типа «толпы», хорошо отражены в одной из миниатюр народного российского поэта Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), вот она:

Народ он делится на ненарод И на народ в буквальном смысле Кто ненарод – не то чтобы урод Но он – ублюдок, в высшем смысле А кто народ – не то, чтобы народ Но он народа выраженье Что не укажешь точно – вот народ Но скажешь точно: есть народ! И точка

Стих несколько витиеватый, но льющий воду на нашу мельницу!

Обстоятельно занимался толпой и французский социолог и криминалист Габриель Тард (1843–1904), преподававший философию в Коллеж де Франс (Латинский квартал в Париже, учебно-исследовательское заведение), оставивший после себя книги «Законы подражания» и «Преступления толпы» (опубликованы в России, в Казани в 1893 году), а также «Социальная логика», его выводы о психологии толпы довольно часто цитируются.

И другой француз врач, филолог и фотограф Поль Реньяр (1850–1927), в работе «Умственные эпидемии», предупреждал об опасности для людей в толпе социального мимицизма – особого инстинкта подражания, заразительного и чреватого неприятными последствиями. Он так писал об этом:

«Возьмите людей самых благоразумных, вполне владеющих собой, составьте из них собрание – и что же? – нельзя поручиться, чтобы, вследствие увлечения, они не совершили действий и не приняли бы решений, в которых каждый из них отдельно будет раскаиваться, оставшись наедине с самим собой».

Здесь же Реньяр обсуждает возможность массовых сумасшествий по подражанию.

2. Сорок академиков и сорок водоносов

Если вы заметили, что вы на стороне большинства, это верный признак того, что пора меняться.

Умственные эпидемии, полагал Реньяр, способны овладеть и целой нацией. Он пишет:

«Эта наклонность к подражанию давно уже была подмечена законодателями всех времен; вот почему мы всюду встречаем законы, направленные против скопищ».

Очень любопытна концовка книги Реньяра, тут он, характеризуя различные века свойственными каждому из них маниями (XIX век, по мнению Реньяра, страдал манией величия, в XVIII процветали истерия и эпилепсия, XV–XVI века прошли под знаками демонизма и колдовства), захотел представить и вид грядущих – XX век и далее, – психических болезней человечества:

«Социальные неравенства, часто несоответственные и несправедливые, с каждым днем все более и более побуждают людей искать средств для уничтожения нищеты одних и непомерной роскоши других. Забыв, что равенство не встречается ни в области физической, ни в области нравственной, эти теоретики тщетно ищут средств для осуществления его в экономических условиях».

Реньяр трезво оценивает обстановку:

«…Некоторые из этих теоретиков нашли более коротким упразднить идею реформ и заменить ее идеей всеобщего и внезапного разрушения современного социального строя, с тем чтобы создать нечто иное на почве, очищенной от его развалин. Эти результаты могут быть достигнуты лишь при содействии огня и меча».

Заканчивает свои рассуждения Реньяр воистину пророческими словами:

«Я сильно опасаюсь, чтобы наиболее характерной умственной эпидемией XX века не сделался бы бред фанатического насилия, крови и разрушения…»

…Уже в наши дни исследования Лебона, Тарда, Реньяра продолжили опять же… французы (что? склонность к психологическим раздумьям у этой нации в крови?) М. Робер и Ф. Тильман в книге «Психология индивида и группы» отмечают наличие особого «стадного инстинкта», когда люди ведут себя в толпе как овцы Панурга.

Группа, поясняют Робер и Тильман, оказывает на своих членов «конформистское давление». Индивид в ней оказывается как бы «повязанным» стремлением получить одобрение со стороны других членов этой группы. Превращаясь в своеобразного пай-мальчика, нуждающегося в поощрении. И если кто-то в группе «выходит за рамки», проявляя «строптивость», то он тут же становится объектом социального давления».

«Последнее может принять форму молчаливого неодобрения, – поясняют Робер и Тильман, – насмешки, презрения или смертного приговора. Напротив, за соблюдение норм индивид получает одобрение, согласие, приобретает престиж».

Исследователи будущего способны будут, видимо, отличать толпу американскую от толпы русской, видеть разницу между толпой интеллигентов и толпой интеллектуалов (увы, и такие сочетания в принципе вероятны) так же легко, как сейчас они отличают толпу театральную («она все воспринимает гораздо сильнее, чем каждый из театралов в отдельности отнесся бы к тому, что видит на сцене, не будь это в переполненном зале и не заряжайся он чувством соседа») – толпу, может быть, самую спокойную, хотя бы потому, что она сидит, от гораздо более возбужденных толп – стоящих или двигающихся («самая опасная – это бегущая толпа, тут ее возбужденное состояние легко переходит все границы, вызывая панику или страсть к разрушению»).