Юрий Чирков – Гомо Сапиенс. Человек разумный (страница 61)
И дальше о том же:
«И разве так нелепа в нашей революционной стране идея трудового чемпионата, когда будет венчаться наградой тонко проведенная трудовая операция перед тысячью глаз профессионально искушенных рабочих? В этом чемпионате могут быть величайшие открытия физиологического, технического и организационного характера».
Свою знаменитую работу «Восстание культуры» (1923), зовущую к утверждению в Стране Советов свободного, добровольного труда, Гастев заканчивал так:
«Нам нужно жить. Нам нужно победить. Нам нужно превзойти все страны своей энергией.
Мы должны устроить настоящее восстание культуры.
На громадном материке мы воскресим и возвеличим гениальный образ Робинзона, сделаем его шефом нашего культурного движения.
И мы верим, из руин и пепла вырвутся лестницы, по которым дорога – и удача».
8.7. Почему немец работает лучше русского?
Видимо, человек и вещь, созданная его руками, находятся между собой в таинственных, глубоких, интимных отношениях. Вещь, сделанная мастером, обогащает его ровно настолько, насколько он вложил в нее душу. Хорошо сделав свое дело, человек доволен собой, весел, доброжелателен, смело смотрит в будущее. И, наоборот, человек, создающий уродливые вещи, дичает, озлобляется, ненавидит себя и окружающий мир. На нем грех и проклятие изуродованной вещи.
Гастев мечтал о свободном труде, не подозревая, что уже через десятилетие в нашей стране воцарится совсем иной трудовой климат, другое трудонастроение. Что победит принудительный, безрадостный труд. Победит идеология.
А о том, как она ломает, калечит человека-мастера, однажды на страницах «Огонька» в статье «Человек идеологизированный» прекрасно рассказал писатель Фазиль Искандер.
«Что с нами случилось?.. Отчего такой дефицит? – пишет Искандер. – Отчего даже если и удается приобрести нужную вещь, она почти всегда плохо сделана? В ней как бы заложено изначальное стремление к уродству. Почему в метро, в толпе, в очереди так редки хорошие человеческие лица? Кажется, люди, как вещи, сделанные ими, зачаты наспех, мимоходом и даже с некоторым отвращением. А, может быть, то, что мы делаем, одновременно делает нас?
Идеология – вот, на мой взгляд, первопричина всего. Сначала была идеология, и она была бог. В лихорадочном ожидании мировой революции она пронзила все сферы жизни, и всякий продукт духовного или физического труда должен был нести на себе мистический отблеск, знак верности конечной цели. Все! От книги до пуговицы, от электростанции до картошки».
С Искандером трудно не согласиться. Воцарившаяся всюду идеология, диктат, как надо работать, действительно, свели на нет все усилия, все труды Гастева. Но он-то не мог предвидеть беды и, в 20-е годы, развернул поистине титаническую деятельность.
Некоторые теоретические установки Гастева, похоже, адресованы и к нам, россиянам и другим людям начала III тысячелетия:
«Долой панический ритм от кампании к кампании, от урожая к урожаю, от дождя к дождю!.. Долой безверие, ржавчину психики, путаную ходьбу и ротозейство! К голой методике, тренировке неотступной, как метроном».
Позднее, уже возглавив ЦИТ (эмблема ЦИТа изображала опускающийся молот в нескольких положениях – нечто вроде замедленной съемки удара; нарисовано это было на фоне сетки координат – удар оказывался как бы в тенетах анализа), Гастев от слов перешел к экспериментам. Уже тогда в его лабораториях исследовалось влияние музыки на производительность труда.
Какие только опыты не велись в ЦИТе! К руке рабочего прикреплялись крохотные лампочки. В затемненной комнате то плавно, то резко вычерчивались кривые, будто светящимися карандашами в точности повторяя рабочее движение молотка или напильника. Эти линии фиксировались на пластинке фотоаппарата. Потом печатались снимки и начинался анализ «циклограмм»: какое движение рабочего является лишним.
Одновременно с изучением характера движения замерялись и другие данные: мускульные усилия, частота движений. Снимались и физиологические показатели: газообмен, кровяное давление, пульс…
Накопленный материал позволил Гастеву и его сотрудникам начать разработку научной методики обучения слесарей, токарей, монтеров, кузнецов, строительных рабочих, текстильщиков, авиаторов. Гастев вскоре перешел и к массовому переобучению рабочих, основав для этого при ЦИТе акционерное общество «Установка».
Свои теоретические и экспериментальные работы Гастев, опытный мастер слова, бывший поэт, умело перемежал с делом пропаганды новых взглядов в прессе. Так, однажды он выступил в «Правде» (ноябрь 1923 года) со статьей-«загадкой»: «Почему немец работает лучше русского?».
«Отгадка», считал автор, заключалась в том, что немец хоть, может, и не знает слова «НОТ», как, скажем, рядовой москвич, слыхавший про научную организацию труда, зато он, немец, обладает тем, что автоматически обеспечивает ему первенство в «соревновании» с русским – обладает трудовой культурой. А нашим рабочим, писал Гастев, ее еще надо прививать.
И эта культура, ядовито добавлял Гастев, не в «начитанности», а в сноровке. И воспитывается она не агитацией, а тренажем.
8.8. В каждом сидит Форд
С весны этого года в токийской штаб-квартире строительной фирмы «Каджима» действует управляемая компьютером вентиляционная система, распространяющая по зданию запрограммированные ароматы. Утром для того, чтобы снять со служащих транспортную усталость и сократить период раскачки, в вентиляцию поступает запах лимона, во время обеденного перерыва – успокаивающий аромат розы, а после обеда, когда клонит в сон, бодрящие запахи эфирных масел и смол различных деревьев…
Для автора этой книги Гастев-человек все же так и остался загадкой. Трудно понять, как он, блестящий фантаст, угадливый пророк, мирился с серостью и лапотностью окружавших его буден. И, главное, как в нем уживались фантазии и ширь российского поэта со столь отдающей неметчиной, орднунгом (порядком), цитовской, ученой (теперь она выглядит уже псевдоученой) прозой.
Но что если сама гибельность, невозможность предстоящей работы по «вытаскиванию республики из грязи» будила в нем яростные поэтические силы? И он в пароксизме отчаянной удали восклицал:
А может, иначе? Может, во всей кажущейся сумятице поисков Гастева – поэтических, научных, производственных – была своя промеренная, строгая логика? И он вполне сознательно ставил перед собой определенную сверхзадачу? С интуицией поэта, предчувствовал он то время, когда мир – не в мечтах, не в грезах, а наяву, воочию! – станет из деревянного действительно стальным и железным. Когда человеку поневоле придется-таки жить в окружении сонмища машин? И Гастев готовил людей к такому будущему?
Сообщение из Японии о запахах наверняка заинтересовало бы Гастева как истинного нотовца. Однако он глядел много дальше, думал не только о производительности труда. Вот его откровение на сей счет (1925 год, предисловие к 5-ому изданию «Поэзии рабочего удара»):
«Заразить современного человека особой методикой к постоянному биологическому совершенствованию, биологическим починкам – такова первая задача».
Ради этого-то Гастев интересовался и «фокусами» тренированных животных, которые демонстрировал на арене цирка знаменитый на Руси дрессировщик Владимир Леонидович Дуров (1863–1934). Гастева безмерно восхищала и работа цирковых артистов – акробатов, жонглеров, иллюзионистов. Он вчитывался в сложные нейрофизиологические труды академика Ивана Петровича Павлова (1849–1936). Ради тех же целей возвел он и цитовскую «трудовую клинику», где пытался «лечить» трудового человека, крепить его рабочее «здоровье».
Непрерывно и гармонично, со времен 20-х годов, когда с концертных эстрад лились гастевские стихи, декламировались «Гудки», «Рельсы», «Башня», «Мы растем из железа», пролеткультовская установка
ПРОЛЕТАРИЙ + МАШИНА = НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК
становится в 30-е годы прозой цитовских предписаний, изложенных в брошюрах Гастева: «Как надо работать», «Юность, иди!», «Новая культурная установка», «Установка производства методом ЦИТ» и в других его работах.
В России начинался период индустриализации, шло равнение на машину. И Гастев в полемическом запале великолепной своей работы в ЦИТе по подготовке «квалифицированной рабочей силы» рисовал в своих книжках идеал нового человека «бездуховно», как чистую «человеко-машину».
А как же иначе? Разве не показал он в своих поэмах Россию будущего как фантастическое царство технической мысли, открытий, грандиозных строек?
В «Экспрессе» он писал про дома-кварталы из цельного стекла – от крыши до самой земли. Говорил о залитых солнцем пашнях, которые бороздят и ровняют стальные чудовища-машины. Показывал могучую Обь, стиснутую гранитом, «Сталь-город» – гордость сибирской индустрии. Рассказывал про искусственные озера, гигантские туннели, дамбы, мосты, маяки.
Гастев готовил человека к той высшей работе, которую он выкажет, когда планета оденется в железную броню, когда со всех сторон человека обступят послушные, предупредительные машины. И он бросал лозунг:
«Мы говорим своему товарищу рабочему: знай, в тебе – в каждом – сидит Форд…»