Юрий Чирков – Гомо Сапиенс. Человек разумный (страница 57)
В одном из манифестов Маринетти писал еще и так:
«Посредством интуиции мы разобьем враждебность, отделяющую нашу человеческую плоть от материала моторов. После царствования животного – вот начинается царствование механики. Познанием и дружбой с материей (ученые могут знать только ее физико-химические реакции) мы готовим механического человека с заменимыми частями».
Изобразительное искусство? Маринетти вообще отрицал станковую живопись. Он мечтал о технических фресках, чертимых посредством особых проекторов на облаках. А его единомышленник итальянский живописец Луиджи Руссоло, автор футуристического манифеста «Искусство шумов», 1913 год, согласно прокламируемой им поэтике «звуков, шумов и запахов», конструировал специальные аппараты-«шумопроизводители», имитирующие всю гамму звуков большого города, и пропагандировал подобное искусство, давая «концерты шумов».
Один из таких концертов состоялся в Париже. Публика была шокирована демонстрацией оркестра, в котором главные «партии» вели пишущие и швейные машинки, гудки, клаксоны. Завывали и ревели моторы и другие «инструменты», порождавшие «новые» звуки.
Эстетика машин? В 20-е годы XX века ею увлекались не одни только футуристы (кстати, Маринетти считал, что из футуризма выросли – кубизм, орфизм, симультанизм, зенитизм, лучизм, конструктивизм, имажинизм и другие течения). Дадаисты (Мэн Рэй, Франсис Пикабия, Марсель Дюшан и др.) изготовляли тогда из кусков металла – на плоскости, в объеме, с применением света, кинетических ритмов и так далее – различные «произведения»-знаки «машинного» свойства.
На своих полотнах «машинный мир» воссоздавал и французский художник, долгие годы примыкавший к кубистам, ставший позднее членом компартии, Фернан Леже (1881–1955). Видимо, он первым ввел эстетику машин в кинематограф. В 1924 году Леже ставит фильм «механический балет», где композиционно обыгрывалась самоценная динамика различных предметов, машин, зубчатых колес…
Сюда же можно отнести фильмы Деслава «Марш машин», «Электроночь». Своеобразная зрительная симфония из танца квадратов и различных прямоугольников показана в фильме Г.Рихтера «Ритм 21 года».
Но настоящим идолом для творцов искусства той поры стал, как писали футуристы, «гоночный автомобиль со своим кузовом, украшенным громадными трубами со взрывчатым дыханием».
«Рычащий автомобиль, как будто бегущий по картечи, прекраснее Самофракийской победы (Ники –
7.17. Бог сидит за рулем
Любовь к машине сильнее страсти к женщине. Автомобиль придает мне уверенность в действиях. Если у меня полный бак, я знаю, на сколько мне его хватит, я могу менять скорость, притормаживать или газовать – автомобиль подчиняется моему любому желанию. Ни одна женщина не может любить с такой отдачей, поэтому по остроте ощущений мне ближе и понятней моя машина, чем плотская любовь мужчины и женщины.
Эго-футурист Игорь Северянин (1887–1941), король поэтов (27 февраля 1918 года на поэзовечере в Политехническом музее в Москве Игорь Северянин был провозглашен «королем поэзии», второе место тогда занял Владимир Маяковский), в своих стихах требовал, чтобы, когда он умрет, его на кладбище непременно свезли бы в автомобиле. Другого катафалка Северянин не хотел для своих шикарных похорон. И какие ландо, ландолеты, лимузины потянутся за его фарфоровым гробом!
писал Северянин, и читатель словно бы слышал ленивое баюкание эластичных резиновых шин.
Немного же потребовалось времени, чтобы из заманчивого, вожделенного, редкого, достижимого лишь для богачей авто превратилось в массовое воплощение самодовольства современного человека. В род механической собаченки, сопровождающей человека-хозяина всюду. Это удивительное слияние вещи и машины стало ныне любимейшей из человеческих игрушек.
Стучит мотор, вибрирует, трепещет от возбуждения и силы. Чинит разбой миллиардное автомобильное стадо, пасущееся на всех дорогах планета. Уже гуляет по свету анекдот о горожанине, «объевшемся» на загородной прогулке кислородом: чтобы он пришел в себя, его кладут под выхлопную трубу автомобиля. Мрачный юмор, за которым стоят довольно красноречивые цифры: на долю автомобильных выхлопов приходится львиная доля от общего количества атмосферных загрязнений.
Вредоносность авто давно осознана. Однако эта «молекула» второй искусственной природы оказалась настолько въедливой, столь соблазнительной для человека, что он – автомобилист-собственник – готов закрыть глаза на многое.
Болгарский писатель Павел Вежинов (1914–1983) устами героя одной из своих повестей («Барьер») говорит:
«… Сажусь в машину, поспешно включаю мотор и сразу успокаиваюсь. Его тихий рокот несравненно приятнее журчания воспетых поэтами горных потоков…»
И далее:
«…Я уже не один, со мной мотор. Напрасно поносят это терпеливое и непритязательное существо за то, что оно извергает смрад. Ну, извергает, конечно, но, по крайней мере, делает это пристойно, а не рыгает, как люди после кислого вина и чеснока…».
Эпидемия безумной любви к автомашинам охватила мир и, кажется, спадет не скоро. Воздух над городами маленькой Италии недопустимо загрязнен, на дорогах хаос, пробки, однако «автомобилемания» свирепствует здесь с небывалой силой: только в 1988 году было продано более 2 миллионов авто! Полагали, на каждых трех жителей Апеннинского полуострова приходится больше одного автомобиля (в США, считается, машину имеет каждый второй житель).
Вообще на Западе, да и у нас, пожалуй, личный автомобиль – не просто удобное средство передвижения, которому уступает общественный транспорт с его вечным запаздыванием. Это и символ социального положения, и стремление к комфорту, и любимое увлечение.
Автомобиль, эта заноза второй искусственной природы, глубоко засела в психике современного землянина. Дино Орилья, его высказывания мы уже цитировали, полагает, что личный авто является для человека наших дней своего рода «механической супругой». А два американских психолога – Марш и Коллег, как сообщали газеты, вывели даже особый синдром «обожания авто». В своей книге «Любовь к мотору и психология автомобиля» они, в частности, упоминают о феномене, названном ими «Драйв-ин-чёрч» – «мессой на колесах».
Дело обстоит так. Машины с верующими заезжают в «храм» и выстраиваются там ряд за рядом. «Дело не только в удобстве, – пишут авторы, – любовь к Богу преподносится как любовь к своему автомобилю. Католический священник отец Леон Канторски произносит проповедь с алтаря, составленного из двух машин, убеждая паству, что Бог сидит за рулем и управляет миром. Это Бог расставил дорожные знаки, и мы не вправе их нарушать. Паства в знак одобрения нажимает на клаксоны, после чего выстраивается в очередь к наставнику за благословением…».
Главная задача философии состоит в том, чтобы гнуть в некотором роде природу, приспособлять ее к выгоде и пользе человека.
Примерно полвека назад на страницах журнала «Вестник Академии наук СССР» советский и российский социолог Геннадий Семенович Батыгин (1951–2003), доктор философских наук, тогда сотрудник Института социологии АН СССР, в статье «Место, которого нет (феномен утопии в социологической перспективе)» очень точно резюмировал тот итог долгой исторической полосы, который был подведен человечеством где-то в начале XX века. Батыгин тогда писал:
«В истории можно увидеть, что, начиная с XVII века, когда появилась многообещающая формула “Scientia est potentia”, определилась и новая оптика: восприятие бытия как объекта силового давления, ломки, перестройки, уничтожения. Пифагор мог лишь чутко прислушиваться к гармонии космоса, ему бы и в голову не пришло перенастраивать его, чтобы сыграть мобилизующий марш. Это стало возможным, когда человек, вооруженный “производительными силами”, возомнил себя “царем вселенной”…».
«Дорога, ведущая человека к могуществу, и дорога, ведущая его к знанию, идут весьма близко одна от другой и почти совпадают», – писал Бэкон. Еще великий англичанин любил повторять, что природа полнее раскрывает свои тайны, когда она подвергается насилию, подобно тому, как характер человека раскрывается полнее, когда он выведен из себя. Да, бэконовский императив «знание-сила» так и остался бы призывом зело мистическим и вельми туманным, если бы не появилась машина, с ее завидной способностью крушить все направо и налево, способностью не только возводить, строить, но и переиначивать, ломать.
Вначале машинный кулачище человечества наносил мягкие удары. Вспомним хотя бы тот эпизод из романа «Таинственный остров» Жюля Верна, когда его герои пытаются словно бы заглянуть в наш век. Ведь они не просто хотели приспособиться к природе (к природе острова Линкольна, во всяком случае), но и попробовали активно переделать ее.
Помните? С помощью синтезированного ими нитроглицерина колонисты устраивают грандиозный взрыв. Он прорывает берег озера – образуется рукотворный водопад. И вот – уже заработало водяное колесо, зашевелился, пополз вверх лифт…
Но все это были лишь первые робкие «пробы пера», прикидка сил. Требовалась грандиозная задача, великая цель. И она возникла с приходом большой машины, Теперь уже «царь природы» мог, словно Господь-Бог, мять, лепить, преобразовывать взрастившую его природную среду по своему усмотрению и разумению.