Юрий Чирков – Гомо Сапиенс. Человек разумный (страница 45)
Искусство России в ту пору отличалось завидной многоликостью. Кого тут только не было: кузнецы, перевальцы, рапповцы, имажинисты, символисты, акмеисты, футуристы, лефовцы. Свою программу (сборник «Мена всех», 1924; «Госплан литературы», 1925; «Конструктивизм и социализм», 1929) выдвинули и литераторы-конструктивисты: Илья Сельвинский, Корней Зелинский, Алексей Чичерин, Вера Инбер, Владимир Луговской, Евгений Габрилович, Эдуард Багрицкий и др.
В яркой, парадоксальной форме кредо конструктивизма изложено поэтом Ильей Львовичем Сельвинским (1899–1968) на страницах журнала «Звезда» (№№ 9 – 10, статья «Кодекс конструктивизма») в 1930 году. До смерти пугая филологов и литературоведов, Сельвинский предлагал математическую трактовку поэтики конструктивизма, ее формулу. Вот она:
К = {(2R + gt1/2/2)/S}Р
где
Или («4-ая корона сонетов») так:
Но не поэты и прозаики, с их требованиями использования жаргонов, профессиональной речи, «грузофикации слова», конструкторского распределения материала («максимальная нагрузка потребности на единицу его: то есть коротко, сжато, в малом – многое, в точке – все»), не поэты и прозаики, настаивающие на «технической оснастке культуры», задавали в конструктивизме тон. Среди других родов искусств на первый план тогда выдвинулась архитектура.
Она мыслилась неотрывно от инженерных дисциплин. И глашатаи конструктивизма писали об этом так: «Как в Средние века главенствующим художником был архитектор-строитель, так в наступающем новом (читай: в социалистическом –
Фетишизация новых материалов – бетона, железобетона, стекла, металлических конструкций, установка не на идейность, а на техницизм, формотворчество, функционализм (дом, к примеру, объявлялся «машиной для жилья») – вот чем была тогда архитектура.
Эти увлечения, начатые, вроде бы, заявлениями, полными логики, – немецкий архитектор Вальтер Гропиус (1883–1969): «Большинство граждан цивилизованных народов имеет те же самые квартирные и общежизненные потребности. Поэтому никак нельзя понять, почему построенные нами жилые дома не имеют такого же единообразного вида, какой имеют наши костюмы, ботинки, чемоданы, автомобили», – закончились в нашей стране, как известно, плачевно: возведением миллионов неряшливо одетых домов-«коробок».
Многие тогда пытались предложить свою формулу конструктивизма, однако суть ее была скрыта не в математических значках Сельвинского, не в бетонных каркасах возводящихся зданий, она затаилась в слове ВЕЩЬ – истинной метке, знаку этого течения искусства. Ведь главной своей целью конструктивизм объявил вот что: заняться «производством не символов и образов, а красивых и полезных вещей» – новых типов жилья, посуды, арматуры, мебели, тканей.
Конструктивисты заявляли, что функционально и технологически оправданная конструкция сама по себе представляет чистую утилитарную форму, обладающую поэтому высшим художественным качеством, и она исчерпывающе удовлетворяет эстетическим потребностям человека. «Мы называем себя конструктивистами, – писали в своем манифесте Габо и Певзнер, – потому что наша живопись столь же мало «изображает», как скульптура – «моделирует»; она лишь конструируется в пространстве и с помощью пространства».
Конструктивисты настаивали: именно в обнаженном утилитаризме, в делании вещей, в вещетворчестве заключена «революция» в эстетических воззрениях.
6.8. Летатлин
Сейчас, когда выдвинуты лозунги культурной революции и перестройки быта на новый социалистический лад, мы должны сознаться, что не умеем еще применять наш критический метод к целому ряду бытовых явлений. Мы не умеем еще различать среди вещей друзей и врагов, не умеем превращать безразличные вещи в полезных попутчиков.
Корни, истоки конструктивизма понятны. После Первой мировой войны во многих странах царила разруха, нищета. Вещей катастрофически не хватало. Потому и казалось естественным, что художники, скульпторы, архитекторы должны заниматься не художническими изысками, а деланием полезных вещей.
Хорошей иллюстрацией к этому вещному обнищанию масс могут служить строки стихотворения Владимира Владимировича Маяковского (1893–1930) «Приказ № 2 армии искусств», 1921 год. Поэт, обращаясь к деятелям искусства, требовал:
И дальше, по сути:
И, наконец, главное:
Так и получалось, что вещь стала тогда как бы паролем, пропуском в настоящее искусство. И вовсе не случайно в том же 1921 году архитектор Лазарь Маркович Лисицкий (1890–1941) и писатель Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967) начали за рубежом выпускать международный орган конструктивистов, который так и назывался – «Вещь». Печатался он одновременно на русском, французском и немецком языках.
Другой движущей силой, выдвигавшей конструктивизм на авансцену, стал самообман, заблуждение людей искусства – ведь они представляли, что «вещизм», обновленная вещная среда произведут коренной переворот в психологии людских масс.
Несколько преувеличивая значение вещей в человеческой жизни, Валентин Яковлевич Бродский (1905–1981) в предисловии к своей книге писал:
«Вещи – от небоскреба до носового платка окружают нас, вплетаются в наше существование от рождения до смерти. Созданные нашими руками, они иногда идут в ногу с нами, иногда становятся поперек, тянут назад, мешают и виснут на нас тяжелым грузом; подчас мы не замечаем даже, что ощущаемая нами тяжесть исходит от них».
И практический вывод:
«Мы должны добиться, чтобы каждый стул, каждая ложка пропагандировала строющийся новый – социалистический быт».
Вот оно что! Новые вещи, вера в это была крепка, автоматически перенесут человека в социализм. И подобных взглядов придерживались не только русские конструктивисты. Французский архитектор Ле Корбюзье (1887–1965), к примеру, также считал, что достаточно поселить человечество в рациональные, оборудованные по последнему слову техники жилища, чтобы сразу же отпали все основные классовые противоречия.
Через вещи – в новый быт, через новый быт – в новое сознание, реформированный дух, дух равенства и братства, через новый дух – в бесклассовое общество, в социализм! Такие утопические идеи вдохновляли людей искусства в 20-е годы XX века.
Характерными образчиками такой художественно-технической мечты стали проекты русского художника Владимира Евграфовича Татлина (1885–1953). Он прославился еще и тем, что в 1919 году построил дерзкий проект памятника Третьему Интернационалу – башню, состоявшую из стальной балочной конструкции, внутри которой должны были находиться помещения различной геометрической формы. Им должно было придаваться моторами движение с различными скоростями вокруг вертикальной оси.
Еще через несколько лет Татлин выступил с другим необычным проектом – макетом «Летатлина», фантастического летающего корабля, орнитоптера, никак не похожего на самолеты тех лет. Ныне этот макет можно увидеть в Москве в одном из музеев.
6.9. Будильник Платона
Даже герои Гомера довольствовались тем, что различали в сутках шесть частей: рассвет, утреннюю зарю, полдень, вечернюю зарю, вечер и ночь. Позднее, в Римской империи, сутки делили уже на восемь частей – четыре дневных времени и четыре ночных. Именно с такой периодичностью в римской армии чередовались караулы.
Вещи можно группировать по-разному. Особый класс здесь составляют те, что являются вещами-«термометрами», их устройство точно отмечает «градус» технического умения, они как бы служат мерилом научных, технологических достижений человечества. К этому классу вещей прежде всего надо отнести часы.
Для кроманьонца естественными часами, великим «часовщиком» была окружающая его природа. Появление из-за гребня ближайших гор бивших по глазам лучей восходящего Солнца могло играть роль своеобразного «будильника». Но постепенно таких временных мет оказалось для человека уже недостаточно: жизнь усложнялась, потребность в хронометрах росла.