Юрий Чернов – Земля и звезды: Повесть о Павле Штернберге (страница 57)
— Хлороформа в обрез.
Павел Карлович обвел взглядом комнату. Раненые обернулись к нему, ждали: что скажет?
— Сегодня идем на Кремль, — сообщил он. — Белая гвардия на последнем издыхании.
— А мы в постелях нежимся, — вздохнул красногвардеец, тряхнув нерасчесанной головой. Он приподнялся на нарах, побарабанил пальцами по фанерному щитку, прибинтованному к ноге. — Не ходок я! Хотел в честь победы в «Метрополе» отобедать!
— Еще отобедаешь! — вставил сосед. — Аппетит у тебя хороший!
— К ногтю их, беляков, надо, как вшей ползучих! — сказал солдат-двинец, размышляя о чем-то своем. Поверх фланелевого одеяла лежала у него шинель, истертая и полинялая, как у всех побывавших на фронте. — А мы, пожалуй, отвоевались.
Штернберг вполголоса спросил Софью:
— Очень тяжелые есть?
Она спрятала под косынку льняную прядь и глазами показала на койку, стоявшую в полутемном углу комнаты:
— Боюсь, не вытянет. Разрывной пулей его, в живот. Всю ночь бредил, выкрикивал: «Меркурий, Меркурий».
Павел Карлович сел на табурет возле раненого. Лицо его, совсем молодое, заливал неестественный румянец.
«Жар!»
И в глазах раненого был нездоровый, стеклянный блеск. В раненом Павел Карлович узнал одного из студентов, которые двадцать шестого октября приходили к нему в Моссовет, на Скобелевскую.
«Меркурий, Меркурий, — мысленно повторил Штернберг. — Что ж, выздоравливай, доберемся и до Меркурия, вот только бы на земле уладить».
Он ободряюще коснулся руки студента:
— Держитесь!
Тот даже шепотом не смог ответить, слабо шевельнул головой…
Штернберга угнетали потери: вчера скосило Добрынина, сегодня убита Лисинова. И как она оказалась в окопе, когда он велел ей после задания отдыхать?..
Арутюнянц ждал Штернберга во дворе, курил, прислушиваясь к стрельбе. Со стороны штаба доносились хлопки винтовочных выстрелов, редкая дробь пулемета. Они пересекли мостовую и поднялись по ступенькам серого, в дождевых потеках, дома. В просторной голой комнате вдоль стен лежали убитые. Тела были накрыты куртками и шинелями. Непривычно торчали башмаки со стоптанными подметками. Из-под серой шинели, прорванной в нескольких местах, выглядывал один сапог с рыжим пятном на голенище.
— Где Люся? — спросил Штернберг.
Они прошли до окна, Арутюнянц склонился и откинул пальто. Люсик Лисинова лежала у самой стены. Кто-то положил ей под голову маленькую подушечку. На гладком, молодом лице не было ни единой складки, ни единого пятнышка. Пробор, как белая тропинка, разделял ее густые черные волосы.
Павел Карлович вспомнил, как день назад Люсик последний раз шла сквозь патрули юнкеров на Скобелевскую площадь с его донесением. Ходила она почти всегда с Алексеем Столяровым — однокурсником по институту.
«Пойдем, джан?» — спросил Алексей.
«Наверное, влюблены друг в друга, — подумал тогда Штернберг. — А что означает «джан»?»
Он забыл их спросить об этом и теперь, конечно, уже не спросит. Эту подушечку, пожалуй, положил Столяров…
Павел Карлович бережно накрыл Люсино лицо.
Они молча опять прошли мимо тел с торчащими башмаками, вышли в переулок к машине.
— Москворецкий мост, — сказал Павел Карлович притихшему шоферу. Возле моста он рассчитывал догнать головную колонну, которую Файдыш вел к Кремлю.
Они отъехали не очень далеко. С Остоженки стрельба не доносилась — ни пулеметная, ни ружейная.
«Юнкера сдались», — догадался Штернберг.
По дорогам к Москворецкому и Каменному мостам двигались отряды красногвардейцев. Из домов высыпали жители. И хотя где-то еще шел бой и бухали пушки, люди, очевидно, чувствовали близость победы.
На перекрестке, окруженный зеваками, стоял бронетрамвай.
Один из рабочих укреплял над дверцей красное знамя. Петр Апаков, перетянутый ремнями и патронными лентами, с гранатами на поясе, сурово смотрел куда-то в сторону. На щеках бугрились крутые желваки.
«Он всегда мрачен. Неужели это с тех пор, когда Прасковья, избитая исправником, родила мертвого ребенка?»
Грузовик прогромыхал мимо бронетрамвая, мимо двух или трех отрядов, вооруженных берданками, и за мостом догнал головную колонну.
В Кремль входили через Спасские ворота. Башня была изрядно побита снарядами; часы, игравшие «Коль славен», молчали. Время, отпущенное былым хозяевам Кремля, истекло.
Навстречу Замоскворецкой колонне высыпали откуда-то монахи. Все в черном, как вороны, с дергающимися на груди крестами, они признали в Штернберге старшего и, упав на колени, просили пощадить побежденных.
Широко ступая, он прошел мимо них, чувствуя, как жжет его изнутри сухой огонь, как горчит во рту, словно он наглотался едкого дыма.
То тут, то там попадались убитые. Камни сплошь были в выбоинах, валялись гильзы. Жидкими группками уходили юнкера, обезоруженные и отпущенные «под честное слово». С них брали обещание не подымать оружие на Советы. Он подумал: оправдано ли это чрезмерное милосердие? Борьба не закончена.
Из казарм, томившиеся под стражей, щурясь на свет, выходили солдаты 56-го полка и арсенальцы — исхудалые, с ввалившимися глазами, с грубыми повязками на ранах. Они бросались в объятий к красногвардейцам, что-то говорили, плакали. Один из них, ширококостный, с квадратными плечами, сгорбясь, держался за бок и, улыбаясь во все лицо, смотрел на Штернберга.
«Да это ж Ангел!» — узнал Павел Карлович.
Стоя на броневике, проехал Ведерников. Изо рта у него торчала погасшая трубка. Отряды с красными знаменами с разных сторон вступали в Кремль. В общей массе выделялись черные бушлаты балтийских матросов. От легкой и быстрой поступи балтийцев метались ленты их бескозырок.
«Успели!» — подумал Штернберг о матросах. Он знал, что Владимир Ильич Ленин торопил петроградцев с помощью москвичам. Балтийцев, отправлявшихся в Москву, Ильич напутствовал словами:
— Не забывайте, товарищи, Москва — сердце России, и это сердце должно быть советским…
Въехала машина, по бортам — красная материя, в центре — фанерный щит, слова на щите крупные, различимые отовсюду:
«ТОВАРИЩИ
РАБОЧИЕ И СОЛДАТЫ!
Юнкера и белогвардейцы сдались. После кровавой схватки, благодаря геройским усилиям кровью спаянных солдат и рабочих, враги народа разбиты. Много жертв отняла борьба. Много драгоценной народной крови пролито за дело мира и свободы. Никогда не забудет революционный народ эти жертвы и эту кровь. Честь и слава павшим борцам. Продолжать дело их жизни — завет живущим!
Да здравствует победа! Да здравствует Советская власть!»
Вдоль бортов украшенной машины теснились люди.
Первым Штернберг узнал Михаила Федоровича Владимирского. Он тряс своей короткой бородкой, горячо говорил, наклоняясь к Пятницкому. Пятницкий вдохновенно кивал. А вот и Варя, она оперлась рукою на крышу кабины грузовика.
«Партийный центр весь здесь!» — догадался Павел Карлович.
Варя вглядывалась в колышущиеся толпы людей, разыскивала, очевидно, его. А он был так приметен: на голову возвышался над окружающими, кожанка, обрызганная дождем, блестела, большое лицо, озаренное тем особым светом, что излучается изнутри, казалось помолодевшим. И чтоб Варя скорее его увидела, он высоко поднял руку и помахал ей.
А рабочие и солдатские колонны все прибывали и прибывали. Вспыхнули песни, что-то кричал ему Файдыш, светилась от счастья Зинаида Легенькая, прикалывая к его кожанке красный бант.
— Нашей победе — ура!
Зычный голос раздался из самой гущи толпы, вверх полетели папахи, шапки, кто-то выхватил из кобуры маузер и упоенно салютовал. Люди, вздрогнув от неожиданности, вспомнили про свое оружие, и тысячи трехлинеек, берданок, винчестеров, револьверов поднялись над головами и расстреляли хмурое осеннее небо.
Когда-то в детстве отец, рассказывая о своих товарищах по оружию, поведал мне историю одного пограничника, погибшего в бою.
Отец участвовал в первой мировой войне, штурмовал Зимний, бил барона Врангеля в гражданскую, десять лет служил на границе. Конечно, он немало повидал и немало испытал. Но почему-то его рассказ о смерти пограничника, получившего одиннадцать ранений и не оставившего свой пост, особенно врезался мне в память. Я не помню ни имени, ни фамилии бойца, ни даже года, когда это произошло, но помню, что упал он лицом вперед, на свою винтовку, в которой не осталось ни одного патрона, и правой рукою в предсмертных судорогах сжал пучок зеленой травы.
— Вот видишь, — сказал отец, — важно, как человек жил, и очень важно, как он закончил свою жизнь.
Тогда по малолетству я не придал значения этим словам, они будто и позабылись, растворились во времени, и лишь спустя десятилетия возвратились ко мне, полные значения и смысла.
В ту пору я прошел, проплыл, проехал по маршрутам жизни Павла Карловича Штернберга. Мне казалось, что повесть о нем логически завершается октябрем семнадцатого года: сбылась его мечта, свершилось то, к чему он стремился, чему служил, не жалея себя.
Я привык к этой мысли, да и сейчас она кажется мне справедливой, но подспудно, помимо моей воли, родилось неутолимое никакими уговорами разума желание прикоснуться к последним годам жизни этого большого и сильного человека. А годы эти были полны драматизма и свершений.
Давняя фраза отца: «Важно, как человек жил, и очень важно, как он закончил свою жизнь» — лишила меня покоя. Осенью я отправился в Вятские Поляны, из которых Павел Карлович в октябре 1918 года писал дочери: