Юрий Бурносов – Революция. Книга 1. Японский городовой (страница 29)

— Да, там их учат не пугаться своих привычных демонов, но взамен советуют пугаться новых, — согласился Гумилев. Переговорив с Феликсом, он выяснил, что Абдулайе действительно рассказывал байки о демонах, которые откусывают путникам головы, о говорящих павианах, которые заманивают людей в чащу призывами о помощи и потом разрывают на части, о мертвецах, которые приходят из пустыни и пьют кровь живых, потому что умерли от жажды и ничем, кроме крови, не могут ее удовлетворить.

— Они в самом деле боятся, господин, — сказал Феликс, зевая. Он вообще был довольно флегматичным и медлительным молодым человеком, с лишними сорока фунтами веса. — Не уверен, что они не удерут позже. Абдулайе сбежал, потому что он не так уж и беден, а этим каждый оплачиваемый день дорог.

— Но все равно рано или поздно сбегут? — уточнил Гумилев.

— Обязательно, господин, — равнодушным тоном предрек Феликс и опять широко зевнул.

Тогда Гумилев велел ему собрать на привале всех слуг и произнес короткую речь.

— Абдулайе — дурак, — начал он без обиняков. — Абдулайе — трус, который недостоин называться мужчиной. Из-за глупых сказок, которые рассказывают непослушным детям выжившие из ума старухи, он не получит своих денег. Я думаю, вы — воины, а не трусы, подобно Абдулайе. В конце пути вы получите много денег. А насчет историй о мертвецах и демонах я могу сказать: даже если они есть, они страшны только африканцам. Белому человеку нечего их бояться. Вот Феликс — он учился у французов, ему тоже нечего теперь бояться. Верно, Феликс?

Переводчик вяло и не слишком уверенно кивнул.

— Пока вы рядом с нами, и вам ничего не стоит бояться. Демоны сами прячутся от белого человека, потому ни один белый человек во всей Африке не видел еще демона.

— Потому что белые люди сами демоны, — проворчал один из слуг, но Гумилев сделал вид, что не слышал этих неучтивых слов. Слугу, впрочем, запомнил.

— Если вы хотите получить ваши деньги, вы пойдете с нами и будете во всем помогать, — заключил он. — Если нет — убирайтесь прямо сейчас.

Слуги зароптали, зашушукались между собой, после чего принялись расходиться.

— Нет, пока они не убегут, — с уверенностью сказал Феликс.

Вечером, ужиная жареной курицей и китой — мукой, поджаренной в прованском масле, — Коленька задумчиво рассуждал:

— Интересно, а в самом деле: вот христианские бесы, как известно, боятся креста и святой воды. А будут ли бояться их африканские бесы, или как они здесь называются? Для них-то крест, поди, ничего не значит. Или джинны и прочие ифриты — они тоже не обязаны бояться креста.

— Вот и проверим, — засмеялся Гумилев. Коленька вздохнул и поцеловал свой нательный крестик.

Сказать, что путешествие проходило занимательно, было нельзя. Коленька привычно ловил своих жуков, периодически отходя недалеко от тропы, Гумилев пытался охотиться — убил утку, а вот в гиену не попал. В иных местах охота на птицу была по каким-то причинам запрещена, о чем предупреждали туземцы.

Горы сменялись лесами, леса — горами, местные чиновники и царьки строили мелкие козни, которые легко устранялись за небольшую мзду; они же охотно фотографировались, после чего Коленька по вечерам проявлял снимки, получавшиеся с разным успехом.

В маленькой горной деревеньке Беддану они остановились у дяди переводчика Феликса. Дядя был не простой дядя, а местный геразмач, то бишь что-то типа подполковника. Звали его Мазлекие, и он с радостью устроил гостям довольно пышный по местным меркам обед, познакомив их с женою и детьми. Геразмач предупредил Гумилева, что через два дня пути начнется пустыня, в которой почти нет воды.

— Стоит ли вам туда идти? — спросил он. — Тем более с вами мальчик…

Но утром они тронулись дальше, поблагодарив доброго Мазлекие. Гумилев опасался, что Феликс может остаться у дяди, но тот, зевая, влез на своего мула и поехал вместе со всеми. Видимо, помимо прочих благодетелей французские миссионеры вдалбливали своим ученикам чувство ответственности, каковое в африканцах обыкновенно отсутствовало вовсе.

Полого спускавшаяся с гор дорога повернула на юг и потянулась между цепями невысоких холмов; вокруг росли колючки и мимозы, странные цветы совершенно безумного и непривычного вида. Привела она в очередной город — это был довольно крупный административный центр под названием Ганами, в котором проживал начальник области фитаурари Асфау с тысячей солдат гарнизона.

Сам Асфау отсутствовал, уехав куда-то по государственным надобностям, но его заместитель по имени Задынгыль радушно принял путешественников и угостил их чаем. Беседа была долгой и касалась как государственных дел, так и житейских, а в завершение Задынгыль тоже заговорил о пустыне.

— Но ходят же там люди? — спросил Гумилев.

Чиновник развел руками:

— Нашим солдатам нечего там делать, а караванщики, конечно же, ходят. Но путь очень трудный. Там живут львы и носороги, а еще…

Задынгыль осекся и замолчал.

— Что — еще?

— Разное рассказывают люди, нельзя всему верить. Я вижу, вы ловите жуков, покупаете старые вещи. Вы можете все это делать в Ганами, оставайтесь здесь столько, сколько вам потребуется. Я даже выделю вам людей, чтобы наловить жуков, каких вы скажете.

Но Гумилев вежливо отказался, и назавтра в полдень они покинули Ганами и скоро вышли в пустыню. Воды, как и обещали абиссинцы, не было — деревушки становились все мельче и попадались все реже, зато в стороне от дороги появлялись то дикая кошка, то леопард, внимательно наблюдавшие за путниками. Слуги снова начали роптать, и Гумилеву пришлось пообещать, что он будет кормить их в пустыне из своих запасов.

Записи Гумилева в дневнике становились все короче и серьезнее:

«Идем среди колючек. Потеряли дорогу. Ночь без воды и палатки. Боязнь скорпионов. Вышли в 6 часов. Шли без дороги. Через два часа цистерна с проточной водой. Разошлись искать дорогу, все колючки, наконец условный выстрел. Пришли к галласской деревне. Стали просить продать молока, но нам объявили, что его нет. Мы не знали дороги и схватили галласа, чтобы он нас провел. В это время прибежали с пастбища мужчины, страшные, полуголые, угрожающие. Особенно один прямо человек каменного века. Мы долго ругались с ними, но наконец они же, узнав, что мы за все заплатили, пошли нас провожать и на дороге, получив от меня бакшиш, благодарили, и мы расстались друзьями».

В тот же день у Гумилева пропал бурнус. Слуги крайне опечалились, потому что по правилам они обязаны были теперь разделить между собой стоимость потери и возместить нанимателю. Они демонстративно осмотрели все свои вещи и, наконец, принялись за вещи приставшего к нам по дороге ашкера, отбившегося от своих хозяев.

— Это ложь! — стал кричать подозреваемый ашкер. — Идемте к судье, пусть судья нас рассудит!

— В пустыне судей нет, — резонно заметил Феликс.

Тогда ашкер бросился бежать, оттолкнув тех, кто стоял рядом. Все вещи, кроме ружья, остались на месте, и преследовать его не стали — слуги тут же вспороли мешок беглеца и, конечно же, обнаружили там пропажу. Бурнус вернули Гумилеву, и поскольку было уже поздно идти дальше, то искупались в небольшой цистерне с проточной водой, у которой остановились, и решили заночевать.

«Заснули на камнях без палатки, ночью шел дождь и вымочил нас. Утром абиссинцы застрелили антилопу, и мы долго снимали с нее кожу. Прилетали коршуны и кондоры. Мы убили четырех, с двух сняли кожу. Стрелял по вороне. Пули скользят по перьям. Абиссинцы говорят, что это вещая птица», — записал наутро Гумилев.

Именно вещая птица и принесла им жуткую находку. Пронесшись над самой головой Коленьки Сверчкова, она выронила ее рядом с мулом, мул шарахнулся; Коленька остановил его, чтобы посмотреть, что же потеряла ворона, и едва не упал в обморок.

На песке лежал человеческий палец. Гумилев спешился и, растолкав лопочущих слуг, нагнулся над ним.

Палец казался совсем свежим. Плоть ободрана с костей — то ли вороной, то ли еще кем-то, болтаются нити сухожилий, словно палец отрывали от кисти, выкручивали из нее.

— Люди боятся, господин, — доложил Феликс, хотя это и без того было видно.

— Что страшного? — спросил Гумилев, выпрямляясь. — Или они не видели трупов? В пустыне кто-то умер, ворона отклевала палец и понесла в свое гнездо, вороняткам.

— Они говорят, что пальцы очень любят демоны. Человеческие пальцы для демонов лучшее лакомство, — бесстрастно сказал Феликс. — Есть такие демоны, которые всегда откусывают у человека пальцы и обгрызают, а потом уже едят остальное.

— Ерунда, — возразил Гумилев и нарочно пнул палец ногою — тот улетел с дороги в мелкую траву за обочиной. — Этого проходимца и вора могли убить разбойники, его мог задрать леопард или лев… Да и мало ли откуда ворона принесла этот проклятый палец? Скажи им, что мы идем дальше, и довольно сказок.

Но прошли они недалеко. Спустя минут сорок один из слуг стал кричать, указывая налево, где в пустыне над чем-то кружилась стайка птиц. Гумилев поспешил туда, за ним последовали остальные. Как ни печально, но это оказалось тело вчерашнего вора-ашкера. Бедняга лежал навзничь, устремив в небо вытаращенные глаза, а лицо его было искажено гримасой смертельного ужаса. Все пальцы на его руках были оторваны: четыре валялись рядом с телом, остальных не было видно. Каждый из четырех был обглодан, умело и со вкусом, как гурман обгладывает жареное голубиное крылышко.