Юрий Буреве – Глубина залегания (страница 3)

Пока бариста делала кофе, его взгляд, отвыкший от необходимости фокусироваться на близких, мелких объектах, бесцельно блуждал по залу. Мелькали лица. Гладкие, ухоженные, озабоченные своими маленькими, непостижимыми для него делами. Кто-то тыкал в телефон, кто-то громко смеялся, демонстрируя белые зубы. Мир мягких кресел, капучино с рисунками и тирамису. Чужой мир.

И тогда он увидел их. Столик у окна. Трое. Двое – мужчина и женщина – говорили, жестикулировали. Третья – сидела, откинувшись на спинку стула, держа в руках бокал. Женщина. Красивая. Дорого и строго одетая. Пепельные волосы уложены в идеальную, небрежную волну. Профиль – чёткий, холодный. Она смотрела куда-то мимо собеседников, в окно, и уголок её губ был слегка приподнят в вежливой, абсолютно пустой полуулыбке. Она что-то сказала, и её собеседник засмеялся. Она в ответ откинула голову назад, коротким, знакомым жестом, который был не смехом, а его точной, отрепетированной имитацией.

Щелчок. Тихий, но отчётливый, как щелчок замка геологического молотка.

В мозгу что-то сдвинулось, со скрипом, будто пласты породы.

Вероника?..

Сперва – отказ. Невозможно. Абсурд. Какая Вероника? Та Вероника осталась там, в прошлом, запертом в дальнем ящике памяти вместе с запахом студенческого общежития, дешёвым вином и пыльными полешками.

Нет. Да. Чёрт. Она.

Время, десять лет, сжались в точку, а потом с грохотом расправились. Он замер, не в силах отвести взгляд. Он сознательно стёр те годы. Геология стала не просто профессией, а побегом, способом существования. Вечная дорога, палатка, костёр, молоток в руках и безмолвный диалог с камнем. Это был ясный, простой мир, где всё подчинялось физическим законам, а не запутанным человеческим эмоциям. Там не было места для призраков.

И вот он, призрак, материализовался. Но это был не его призрак. Не та Вероника, которая могла проползти с ним по сырому штреку заброшенной шахты, смеясь, что у неё во всех карманах глина. Перед ним сидела статуя. Идеальная, холодная, отполированная до ослепительного, зеркального блеска. Мрамор. Дорогие часы тонким ремешком обвивали изящное запястье. Взгляд… её взгляд скользнул по нему минуту назад, промелькнул по его потрёпанной куртке, и он увидел в нём не вспышку, а пустоту. Быстрое, машинальное сканирование объекта, не представляющего интереса, и возврат к важным вещам – вину, разговору, своему отражению в окне.

Внутри у него что-то оборвалось и тут же вспыхнуло жгучим, противоречивым коктейлем. Щемящая ностальгия – тупая боль где-то под рёбрами, воспоминание о смехе у костра, который был настоящим. Злость – резкая, бессмысленная. На неё? За этот блеск, за эту холодную недосягаемость? Или на себя – за то, что вообще это увидел, за то, что какая-то часть в нём отозвалась? И поверх всего – дикое, животное любопытство. Что скрывается под этим глянцем? Там ещё жива та девчонка? Или осталась только пустота, заполненная деньгами?

«Эспрессо с собой!» – позвала бариста, поставив маленький стаканчик на стойку.

Звук вернул его в реальность. Он взял стаканчик. Картон обжигал пальцы, но это было хорошее, простое ощущение – жар. Он повернулся, спиной к стойке, и его взгляд снова нашёл её столик. Она смотрела в меню, слишком напряжённо, будто изучала древнюю рукопись.

Он мог бы подойти. Сделать шаг, десять шагов через зал. Сказать: «Привет, Вероника. Давно не виделись». Увидеть, как на её идеальное лицо нальётся краска смущения или, что хуже, вежливой, ничего не значащей улыбки. Услышать фальшивые восклицания: «Боже, Игорь! Какая встреча! Что ты тут делаешь?» Потом представление этих гладких людей. Неловкий разговор о «делах». Его бы спросили, чем он занимается. «Геолог». И в ответ получил бы кивок, за которым скрывалось бы лёгкое недоумение: «А… интересно». И всё. Он был бы грязью с сапог, нечаянно занесённой в этот стерильный, благоухающий мир. Он увидел в её мелькнувшем взгляде не радость, а панику. Инстинкт зверя, почуявшего нарушителя границ.

Решение созрело мгновенно, ясно и холодно, как кристалл. Не сейчас. Не здесь. Этому мраморному изваянию не нужны потрескавшиеся руки и запах тайги. А ему не нужны её фальшивые улыбки и жалость.

Он резко развернулся и пошёл не к выходу, а вглубь зала, мимо столиков, мимо смеха и говора, к тёмной деревянной двери с пиктограммой – стилизованный силуэт человечка. Он толкнул дверь, и она поглотила его, захлопнувшись с тихим щелчком, отсекая одно измерение от другого.

На другом конце зала, за стеклянной стеной своего аквариума, Вероника видела, как дверь в мужской туалет закрылась. Мгновенная, оглушительная тишина в её голове сменилась нахлынувшим гулом. Все звуки кафе – смех Лики, звяканье ложек, шипение молока, голос Артёма – вернулись с утроенной, почти болезненной силой. Она почувствовала, как по её спине, под тонкой шёлковой тканью блузы, пробежали мурашки – ледяные, противные.

Он ушёл. Просто ушёл. Не подошёл, не кивнул, не посмотрел по-настоящему. Она только что увидела самое большое, самое болезненное «что если» своей жизни, и оно прошло мимо, даже не взглянув на неё. Оно отшатнулось, как от чего-то чужеродного. Унижение, острое и жгучее, смешалось с диким облегчением. Спасена. Её мир не рухнул. Он дал трещину, но устоял.

Но где-то глубоко внутри, под толстыми, годами наращенными слоями мрамора, бетона и самоконтроля, что-то шевельнулось. Что-то тёплое, живое, давно уснувшее и очень, очень опасное. Оно не кричало. Оно просто пошевелилось, как зверь в спячке, потревоженный близостью знакомого запаха. И этого уже было достаточно, чтобы идеально отполированная гладь дала едва заметный, внутренний скол.

Глава 4: Импульс

Дверь захлопнулась с тихим, но безжалостным щелчком. Этот звук отрезал. Отрезал живую, дышащую плоть воспоминания от холодной, неопровержимой реальности. Игорь исчез.

Вероника сидела, как влитая в стул. Её поза оставалась идеальной – прямая спина, колени сомкнуты, рука с бокалом на столе, – но внутри всё превратилось в бешеный, неконтролируемый вихрь. Тело онемело, зато сознание, обычно такое дисциплинированное и упорядоченное, взбунтовалось, выплёскивая обрывки мыслей, как обломки после взрыва.

Он меня не узнал. Узнал, но сделал вид. Сделал вид, что я – пустое место. Мебель. Он посмотрел и отвёл взгляд, как от чего-то незначительного, неприятного. Он презирает меня. За этот костюм. За этот бокал. За этот весь проклятый, вылизанный до блеска мир.

Жар стыда и унижения подкатил к горлу, глоточками. Она машинально сделала глоток вина, но оно было теперь похоже на уксус.

А я презираю себя. Сижу здесь, в этой клетке из собственного успеха, и смотрю, как единственное живое, что пришло из той, настоящей жизни, уходит. Опять. Как десять лет назад. Он уйдёт сейчас, выйдет из кафе, растворится в дожде, и это «что если» – самое большое, самое мучительное «что если» всей моей жизни – снова станет призраком. Навсегда.

Её взгляд, остекленевший, упал на Артёма и Лику. Артём что-то рассказывал, размахивая руками, явно довольный своей историей. Лика, подперев щеку ладонью, смотрела на него снизу вверх, улыбаясь тем лукавым, заинтересованным взглядом, который, вероятно, предварял что-то большее, чем дружеские посиделки. Их мир в этот момент казался Веронике плоским, как открытка. Безопасным, предсказуемым, удобным. Фальшивым до тошноты. Их смех прозвучал для неё пронзительно, почти оскорбительно. Они были здесь, в тепле и уюте, а её выбросило в ледяной океан прошлого, где её ждало и манило одно-единственное, полуразрушенное судно.

Тело начало подавать сигналы бедствия раньше, чем мозг успел их обработать. Ноги под столом стали дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Ладони вспотели. Дорогой шёлк блузы под пиджаком вдруг стал казаться невыносимо тесным, врезающимся в кожу, как верёвка. Её дыхание участилось, стало поверхностным.

Это был не осознанный план. Не расчёт. Это был чистый, первобытный импульс. Он зародился глубоко внизу, в том самом тёплом и опасном месте, что пошевелилось минуту назад, и рванул наверх, сметая все барьеры разума, приличий, страха. Он был красным, горячим и состоял из одного слова: НЕТ.

Нет. Не так. Не сейчас. Не может всё кончиться этим взглядом и захлопнутой дверью. Не может.

«Вы уж извините, мне… нужно в дамскую. Позвонить», – прозвучал её собственный голос. Он показался ей исходящим откуда-то со стороны, плоским и чужим, как голос автоответчика.

Она встала так резко, что стул скрипнул, отъехав назад, а белая льняная салфетка соскользнула с её колен и упала на пол. Она даже не посмотрела на неё.

Артём, прервавшись на полуслове, лишь кивнул, его мысли явно были ещё там, в его истории. «Конечно, Вер, не пропадай долго».

Она не пошла. Она поплыла. Пол под ногами казался зыбким, ненадёжным. Её каблуки отстукивали чёткий, быстрый ритм по деревянному полу, но она не управляла ими. Её ноги несли её сами. Мимо столиков, мимо витрины с пирожными, мимо стойки, где бариста взбивала молоко.

В конце зала, в тени, была дверь в женский туалет. Её взгляд скользнул по ней и прочь. Цель была другой. Рядом. Та самая тёмная деревянная дверь с простой, стилизованной пиктограммой – чёрный силуэт мужчины.

Её сердце колотилось теперь не просто часто, а с каким-то бешеным, рвущимся наружу грохотом. Казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди и упадёт к её же ногам. Дыхание перехватывало, в горле стоял ком.