Юрий Брайдер – Особый отдел и пепел ковчега (страница 25)

– Я слышал всё, что вы говорили наверху. Заходите, у меня есть информация, которую вы ищете.

– В первую очередь я ищу понятых, в ноябре девяносто восьмого года присутствовавших при осмотре квартиры маршала Востроухова, – пояснил Цимбаларь, поначалу принявший своего собеседника за обычного шизика.

– Я и есть один из них, – заговорщицким тоном пояснил бородатый. – А вторым была моя жена, к счастью, отсутствующая.

– Почему к счастью? – переступив порог квартиры, осведомился Цимбаларь.

– Мы придерживаемся полярных мировоззренческих позиций, а потому её присутствие сделало бы этот разговор невозможным.

– Если я правильно понял, вас принудили дать зарок молчания, – догадался Цимбаларь.

– Это вы правильно сказали! – затряс головой бородатый. – Именно зарок. И даже заставили подписать какие-то бумаги… Проходите, не стойте у порога. Не исключено, что спецслужбы установили на лестничной площадке подслушивающие устройства… Кстати, а что вы там говорили о своей принадлежности к милиции?

Цимбаларь, неплохо разбиравшийся в людях, с лукавым видом подмигнул хозяину.

– Сами понимаете, что это была лишь уловка. А вообще-то я журналист, расследующий обстоятельства смерти маршала Востроухова. Могу предъявить соответствующие документы. – Он сделал вид, что лезет в карман.

– Нет, нет! – запротестовал хозяин. – Милиционера я вижу за версту. У вас совсем другое лицо. Годы инакомыслия научили меня разбираться в людях.

Не спрашивая согласия Цимбаларя, он выставил на кухонный стол чёрствый хлеб, солёные огурцы, селёд– ку, варёную колбасу и початую бутылку портвейна.

Сопоставив этот любопытный натюрморт со старенькой гитарой, висевшей в прихожей, и с групповым портретом советских бардов, украшавшим простенок, Цимбаларь сказал:

– Я догадываюсь, что на этой кухне частенько звучали запрещённые песенки и витал дух истинной свободы.

– В этом вся моя жизнь, отданная служению народу, к несчастью, из одной кабалы угодившему в другую, – посетовал хозяин. – Забыл представиться: Вадим Ермолаевич Советников, член парахельсинкской группы.

– А разве есть такая? – удивился Цимбаларь.

– Конечно! Она была создана в противовес так называемым хельсинкским группам, в ряды которых затесались провокаторы и двурушники.

– А ваша, значит, была от них свободна?

– Абсолютно! В другом члене нашей группы, Акиме Матвеевиче Варфоломееве, ныне уже покойном, я был уверен, как в самом себе… Примем за его память по стаканчику. – Советников разлил портвейн по чайным чашкам. – Сейчас, конечно, появились и другие напитки, достойные свободного человека, но традиция есть традиция.

Чашка портвейна была для Цимбаларя то же самое, что глоток пепси для школьника, и он кочевряжиться не стал – ради налаживания отношений приходилось пить и не такое.

– Так что вы там хотели рассказать о маршале? – утёршись кухонным полотенцем, поинтересовался Цимбаларь.

– Ах да. – Закусив селедкой, Советников уставился в потолок, сквозь который, бывало, сюда доносились отзвуки маршальских застолий. – Близкие отношения, сами понимаете, мы никогда не поддерживали, ведь его руки были обагрены кровью чехословацких патриотов и афганских повстанцев. Но при встрече раскланивались, не без этого… Когда маршал умер, я даже возложил на его гроб букет гвоздик. После похорон в квартире осталась собака, огромный доберман, которого кормил и выгуливал один сравнительно молодой человек, по-видимому, принадлежавший к ближайшему окружению покойного.

– Вы не помните его имя? – спросил Цимбаларь.

– Нет. Но внешне он очень походил на маршала. Поговаривали даже, что это его побочный сын… И вот однажды утром эта собака подняла душераздирающий вой. Телефон в квартире не отвечал, дверь была заперта, молодой человек не появлялся. Так продолжалось почти сутки, и нам стало казаться, что собака взбесилась. Да и мы сами были на грани умопомешательства. Явственней всего вой почему-то слышался в ванной. В конце концов приехала служба спасения, а за ней и милиция. Мы с женой уже ожидали их на лестничной площадке. Нас, естественно, тут же пригласили в понятые.

– Вы говорили, что дверь маршальской квартиры была заперта? – уточнил Цимбаларь.

– Совершенно верно. С ней пришлось изрядно повозиться. Замки не поддавались никаким отмычкам, и спасатели были вынуждены перепилить дверные петли.

– Вы, стало быть, вошли в квартиру одним из первых?

– Да, сразу после спасателей и милиции.

– Ну и что вы там увидели?

– Квартира носила следы страшного разгрома. Взломанным оказался даже паркет. Собака, запертая в ванной, вела себя так, что её пришлось усыпить. Милицейский эксперт и следователь переходили из комнаты в комнату, тщательно фиксируя каждую деталь, и мы вынуждены были сопровождать их.

– Работники милиции как-либо комментировали случившееся?

– Конечно! Такой погром был в диковинку и для них. Судя по репликам, которыми обменивались следователь и эксперт, преступники искали что-то сугубо конкретное, причём этот предмет размерами превышал книгу. В предположительном смысле упоминался портфель или шкатулка.

– Отпечатки пальцев на месте преступления изымались?

– Изымались. Но их было так много, что эксперт, похоже, растерялся. Оно и понятно, после смерти маршала в его квартире кто только не побывал.

– Сейф там имелся?

– По крайней мере, я его не видел. Ценные предметы находились, можно сказать, на виду.

– О каких именно предметах идёт речь?

– Да о разных. – Советников задумался. – Золотой портсигар, старинные ордена, серебряные подсвечники, итальянский фарфор. А драгоценности, оставшиеся от покойной жены, кучей лежали на туалетном столике.

– Вам не попадались на глаза карманные часы?

– Там было много разных часов. И швейцарские, и японские, и наши «командирские». Но карманных я что-то не припомню.

– Значит, ценностей грабители не тронули?

– В общем-то, да. Даже последняя пенсия маршала осталась лежать в письменном столе. Следователь пересчитал её в моём присутствии. Не хватало что-то рублей семьсот… Но не это самое странное. – Советников сделал многозначительную паузу. – Осмотр места происшествия был в полном разгаре, когда в квартиру бесцеремонно ввалились какие-то люди в штатском.

– Кто такие? – сразу насторожился Цимбаларь. – Слуги закона или криминальные элементы?

– Разве сейчас поймёшь? Но вели они себя в высшей степени нагло. Вызвали следователя в дальнюю комнату и о чём-то долго с ним спорили. Мне даже показалось, что имел место некий конфликт, хотя в дальнейшем они осматривали квартиру уже совместно. Кто-то из вновь прибывших потребовал убрать из квартиры посторонних, очевидно, имея в виду нас с женой, но следователь возразил, что не пойдёт на нарушение процессуальных норм… Вообще-то у меня создалось впечатление, что эти нахалы не столько осматривали место происшествия, сколько пытались побыстрее выжить из квартиры милицию.

– И долго всё это продолжалось?

– До глубокой ночи. Когда мы с женой подписывали протокол осмотра, настенные часы как раз пробили два часа… Но квартиру опечатывали уже те, другие. Они же выставили пост на лестничной площадке.

– Пост? – удивился Цимбаларь. – Какой ещё пост?

– Солдата срочной службы. Правда, без оружия.

– Какие у того были погоны и эмблемы на петлицах?

– Погоны обыкновенные, защитного цвета. Эмблем, каюсь, не разглядел. Но на груди солдата красовалась весьма внушительная бляха. Ну совсем как у дореволюционного городового.

– Ясно, военная комендатура, – задумчиво произнёс Цимбаларь. – А они-то здесь при чём? Просто чудеса в решете… Ещё раз попытайтесь вспомнить, были в квартире маршала карманные часы или нет?

– Если и были, то мне на глаза они не попались, – пожал плечами Советников. – А какое отношение могут иметь часы к смерти маршала?

– К смерти как раз-таки и никакого. Но к прожитой им жизни самое прямое.

Оставив Советникова допивать портвейн и размышлять над этой загадочной фразой, Цимбаларь поспешно удалился.

Перелистав все свои блокноты, накопившиеся за последние десять лет (забираться в прошлое глубже смысла, пожалуй, не имело), Кондаков составил список знакомых, имевших отношение не только к контрразведке, но и вообще к военному ведомству.

В итоге получился весьма внушительный реестр, однако уже через пару часов выяснилось, что добрая треть фигурировавших в нём персон опочила вечным сном, а остальные либо сменили место жительства, либо, как говорится, дышали на ладан. Впрочем, нашлись и такие, кто напрочь отказывался признать Кондакова.

Встретиться с ним согласились лишь несколько малозначительных особ, подвизавшихся главным образом на интендантском поприще, а искреннюю радость проявил только отставной майор Запяткин, некогда служивший особистом в Московском военном округе и задержавший Кондакова как шпиона, когда тот, собирая грибы, оказался вблизи некоего сверхсекретного объекта, на самом деле являвшегося спецбольницей Министерства обороны, где лечили от алкоголизма высший комсостав.

Урождённый сибиряк, Запяткин питался преимущественно кедровыми орехами, как натуральными, так и в виде водочной настойки, а потому до самых преклонных лет сохранил отменное здоровье и завидную ясность ума.

Покалякав на обычные для такого случая темы и вскользь упомянув Востроухова, соседом которого он якобы являлся, Кондаков убедился, что Запяткин неплохо знает покойного маршала. Более того, при упоминании этого имени бывший особист саркастически хмыкнул.