Юрий Брайдер – Гражданин преисподней (страница 6)

– И я ведь про то же самое. – Кузьма погладил татуировку, а заодно попытался запустить руку и между ляжек Феодосьи. – Истинная вера даже зверя смиряет…

– Ты лапы-то не распускай. – Она одернула поневу. – Это я тебе только для примера показала. В знак доверия как бы… А почет мы тебе окажем. Размножайся… Не все же нам здесь в заточении пребывать. Авось и выберемся когда-нибудь в Божий мир. Вот твой наследничек и пригодится. Поводырем пойдет впереди всех.

– Да и я в стороне не останусь! – горячо заверил ее Кузьма. – Вы только укажите, в какой стороне этот Божий мир находится.

– Покуда он в сердце нашем находится. – Феодосия возложила двуперстие себе на грудь. – А в нужное время знамение свыше поступит.

– Хранилище надежное, ничего не скажешь. – Кузьма, воспользовавшись удобным моментом, не преминул взвесить ее бюст на ладони.

– Тебе бы все охальничать. – Она легонько толкнула его локтем. – Отстань. Не мешай думать. Я сейчас прикинуть должна, какую бабу тебе сподручней обрюхатить.

– А что же вы сами, Феодосья Ивановна? Брезгуете мною?

– Отгуляла я уже свое. Трех парней и пятерых девок родила. Да еще каких! Хватит. И так меня покойный игумен кобылицей называл. Ты, Кузьма, кстати, не знаешь, что это за тварь такая – кобылица? Может, химера какая-нибудь?

– А почему вы меня про это спрашиваете?

– Ты же бываешь везде. Весь подземный мир прошел. – Слова «Шеол» светляки принципиально избегали. – С разными людьми знался. Поговаривают, даже с химерами общаешься.

– Это уж сказки! А кобылицей, как я полагаю, называли самку коня. Были когда-то такие животные. Вы-то ведь еще застали прежнюю жизнь. Должны коней помнить.

– Нет, – покачала головой Феодосья. – Кошку помню. Птичку помню. В клетке у нас жила. А коней не помню… Чем же таким эти кобылицы прославились?

– Плодовитостью. Любострастием. Еще круп имели весьма гладкий и обширный. – Кузьма запустил руку под поневу и погладил задницу Феодосьи, хоть и пышную, но со временем приобретшую форму скорее квадратную, чем округлую.

– Почеши, почеши, – благосклонно кивнула она. – У меня там намедни чирей вскочил. Жирного, должно быть, перекушала… Ох, хорошо! Сразу в голове просветлело. Сведу я тебя, пожалуй, с…

– С Фотиньей! – подсказал Кузьма, не забывший совет изгнанника. – Сестренкой Меланьи Тихой. Очень уж она мне в прошлый раз по вкусу пришлась.

– Не паясничай! Истлела давно твоя Меланья. А Фотинья сейчас не в том сроке, чтобы зачать. Сегодня у вас наследничка не получится.

– Сегодня не получится, мы назавтра продолжим. Стараться будем, – заверил ее Кузьма. – Очень прошу вас, Феодосья Ивановна. Вот подарочек от меня примите.

Он сунул постельной свахе браслет, который не так давно снял со скелета, подвернувшегося ему во Вдовьей пещере.

– Серебро… – Феодосья поднесла браслет поближе к огню. – Маловат мне, правда… Да ладно, сгодится. Дорог не подарок, а уважение. Ты мне сзади левую половинку еще почеши… Да не так, а с душой!

– Завсегда готов услужить. – Кузьма энергично заскреб пятерней по седалищу Феодосьи. – Хоть левую, хоть правую. Хоть сзади, хоть спереди.

– Грабли у тебя еще слабые, чтобы меня спереди чесать. Тут особый искусник нужен… – Она встала и ладонями разгладила свои одежды. – Ладно, пойду… Ты здесь пока будешь обитать?

– Наверное.

– Тогда ожидай. Скоро придет твоя Фотинья.

Девица явилась даже раньше, чем это предполагал Кузьма, привыкший к нерасторопности светляков. Поскольку она несла перед собой все постельные принадлежности, включая перину, лица ее Кузьма сразу не разглядел.

В ответ на его приветствие девица что-то невнятно буркнула и, проследовав в дальний угол, завешанный иконами, занялась приготовлением брачного ложа.

Насколько позволял рассмотреть тусклый свет плошки, со спины она была очень даже ничего, хотя объемом уступала Феодосье раза в два.

– Тебя Фотиньей зовут? – на всякий случай уточнил Кузьма.

– Какая разница! – буркнула девица, взбивая подушку.

– Как – какая? – удивился Кузьма. – Надо же к тебе как-то обращаться. Вдруг мне понадобится что-то… Или в разговоре…

– То, что тебе понадобится, ты и так получишь. А разговаривать мне с тобой никакой охоты нет. – Закончив хлопоты с постелью, девица принялась расплетать косу.

– А чего ты злая такая?

– Будешь тут злой… Не мой нынче черед, понимаешь? Я отдохнуть от вас хотела! А тут тебя бес принес! Больно много мне радости от вашей любви. Спать не дашь, да еще измочалишь, как тряпку.

– Такая твоя бабья доля.

– Не доля это, а мука бесконечная! Свинью к хряку и то раз в году водят. А меня с тех пор, как титьки выросли, почитай, через ночь треплют.

– Понесешь – вот и оставят тебя в покое.

– Как же! И на брюхатых есть свои любители. И на малолеток сопливых. И даже на старух. У нас ведь на одну бабу десять мужиков приходится. Да еще со стороны некоторые вроде тебя наведываются. Попробуй услужи всем. Я ведь молчать собиралась… Так нет, завел ты меня! – Девица стащила с себя кофту, под которой, по обычаям светляков, было поддето еще три-четыре точно таких же.

– Десять на одну… Вам еще повезло, – усмехнулся Кузьма. – У метростроевцев, говорят, сто на одну. И ничего, не жалуются.

– Правильно. У них мужики с мужиками живут. Греха не боятся… Слушай, давай ложиться. Мне завтра на молебен спозаранку вставать да еще свиней надо успеть покормить.

– Разве я против, – охотно согласился Кузьма.

– Светильник сначала погаси. Не собираюсь я перед тобой нагишом выпендриваться.

– Сей момент.

Кузьма пальцем погасил фитиль. Свет он любил как редкое и экзотическое удовольствие, но все важные дела предпочитал обделывать в темноте.

– Ты разве меня не помнишь? – спросил он, залезая под одеяло.

– Почему это я должна тебя помнить? – Давая ему место, девица отодвинулась к стенке. – Разве мы с тобой раньше ложились?

– Я с сестрой твоей ложился. С Меланьей. Ты тогда еще малышкой была.

– Преставилась Меланья.

– Я знаю… Ты на меня, Фотинья, не обижайся. Мне Меланья тогда в душу запала, вот я тебя и захотел.

– Тиной меня лучше зови, – сказала девица уже без прежнего озлобления.

Кожа ее на ощупь напоминала бархат, из которого были изготовлены самые чтимые знамена метростроевцев. Хотя, по понятиям светляков, Тина считалась довольно худощавой, Кузьма, давным-давно не прикасавшийся к женским прелестям (сундукообразная задница постельной свахи Феодосьи была, конечно, не в счет), сладко изумился тому, как много тут имелось всяких изгибов, складок и впадинок, совершенно не свойственных мужскому телу.

– Ты это оставь! – Тина заерзала так, словно на нее напала орава голодных клопов. – Ты дело свое делай. Я не идол, чтобы меня оглаживать, и не икона, чтобы куда ни попадя целовать.

– Дурочка, я ведь ласкаю тебя.

– Не нуждаемся мы в ваших ласках, – ответила Тина, однако ее сопротивление мало-помалу угасло.

Перевернув податливое и легкое тело на живот, Кузьма внезапно наткнулся на изъян – спину и ягодицы Тины покрывали шрамы, такие глубокие, что в них свободно помещался палец.

– Что это? – удивился Кузьма. – Тебя, похоже, плетью стегали!

– Если бы… Лучше сто плетей, чем одно такое приключение. Ты разве про это от Меланьи не слышал?

– Нет.

– Скрыла, значит… У нее такие рубцы тоже имелись. Особенно на левом боку. Да только, как видно, ты с ней руки не распускал. Не то что со мной…

– Кто же вас так изувечил?

– Химера проклятая. На свинарнике врасплох нас застала… Я тогда совсем еще несмышленая была. Помогала, чем могла, Меланье. Вдруг вижу, выплывает на нас из мрака что-то непотребное. Вроде как сеть, из стеклянных нитей сплетенная. Ни головы, ни ног. Наваждение бесовское… Хорошо хоть, что между нами кабаны оказались. Легла та сеть на них, но краем и нас с сестрой задела. Кабаны даже хрюкнуть не успели, а на нас словно столбняк напал. Не можем ни крикнуть, ни шевельнуться. Описались даже со страху… Сколько времени так прошло и не упомню, а только стали кабаны на глазах усыхать. Высосала химера из них все соки. Одни шкуры остались. Стало быть, и нам конец скоро… Жути натерпелись – не приведи Господь! Руки бы на себя, кажется, наложила, да отнялись руки. Спасибо мясникам, которые за кабаном явились. Спасли нас. Изрубили химеру топорами, а что осталось – сожгли. Сама-то она хлипкая оказалась, как студень. Нас водочными примочками да свиным жиром выходили. Только шрамы на всю жизнь остались.

– Эта тварь чертовым пухом называется, – сказал Кузьма. – Или крапивником. Подбирается всегда втихаря, не то что другие химеры. Пару раз и я с ней сталкивался.

– Страшно небось одному по темным норам шляться?

– Привык… А оравой при лампадах жить разве не страшно?

– Тоже страшно. Каждому твой кусок поперек горла стоит, каждый тебя подмять норовит.

– Вот видишь. Потому я и один… А сейчас помолчи. Не отвлекайся. Не до разговоров мне… Пора к делу приступать. – Печальный рассказ Тины почему-то еще больше раззадорил Кузьму.

– Не спеши… Так и быть, поласкай меня еще. Наши-то мужики на ласки скуповаты. Наваливаются, как медведи. Потом вся в синяках ходишь.