Юрий Бондарев – Горячий снег. Батальоны просят огня. Последние залпы. Юность командиров (страница 172)
Часть вторая
В мирные дни
Глава первая
Алексея выписали из госпиталя. Врачи запретили ему всякое физическое напряжение и посоветовали бросить курить; гарнизонную комиссию назначили через месяц. Но Алексею до того надоело валяться на койке и ничего не делать, он до того истосковался по своему взводу, по батарее, что справку в училищную санчасть он смял и выбросил в урну, как только миновал ворота госпиталя.
И когда в жаркий июньский день он еще в шинели и зимней шапке, жмурясь от солнца, шел по училищному двору, сплошь усыпанному тополевыми сережками, а потом шел по знакомому батарейному коридору, то чувствовал, как все радостно замирает в нем.
В кубрике взвода было пустынно, прохладно, окна затеняли старые тополя; золотистые косяки солнца, пробиваясь сквозь листву, лежали на вымытом полу. За открытыми настежь окнами по-летнему неумолчно кричали воробьи.
«Где же дневальный?» – подумал Алексей и тут же увидел Зимина, который с сопением вылез из-за шкафа, держа швабру, как оружие. Вдруг конопатый носик его стремительно поерзал, глаза бессмысленно вытаращились на Алексея, и дневальный, содрогаясь, тоненько чихнул, выкрикивая:
– Ай, пылища!.. – И разразился целой канонадой чихания, фуражка налезла ему на глаза.
– Будь здоров! – засмеялся Алексей. – Ну, привет, Витя!
Зимин был таким же, как прежде, только нос у него донельзя загорел и отчаянно облупился, даже брови и его длинные ресницы стали соломенного цвета. Зимин выговорил наконец:
– Я сейчас эту дурацкую швабру… товарищ старший сержант! – Он спрятал ее за тумбочку и так покраснел, что веснушки пропали на лице его.
– Ну какой я старший сержант сейчас? – сказал Алексей, улыбаясь. – Я ведь из госпиталя.
– Да, да, прямо наказание, столько оказалось замаскированной пыли за шкафом… – заторопился Зимин. – Неужели вам, товарищ старший сержант… операцию делали? – спросил он с робким, нескрываемым сочувствием. – Это правда?
– Это уже прошлое, Витя. Где взвод? Давай сядем на мою койку. Ты разрешаешь, как дневальный?
– Садись, Алеша, пожалуйста, садись. Знаешь, я так понимаю тебя, честное слово! Ты еще не представляешь! А сейчас все готовятся к тактике и артиллерии, ужасно долбят, спасу нет. Вообще, в разгаре экзамены.
– А как Борис, Дроздов?
– О, Борис! Не знаешь? – воскликнул Зимин. – Он теперь старшина дивизиона! Ужасно строгий! А Дроздов – он лучше всех по тактике и вообще… А ты, Алеша, как же будешь сдавать?
– Поживем – увидим. Где занимается взвод?
– В классе артиллерии. А ты уже идешь?
Его одолевало нетерпение увидеть взвод. Но, перед тем как идти в учебный корпус, он решил заглянуть в каптерку – переодеться – и толкнул дверь в полутемном коридоре; сразу теплый солнечный свет хлынул ему в глаза.
– A-а! Здравия желаю! Здравия желаю! – встретил его появление помстаршина Куманьков. – Прошу, прошу…
В прохладной своей каптерке, свежо пахнущей вымытыми полами, в тесном окружении чемоданов, развешанных курсантских шинелей, аккуратных куч ботинок, сапог и портянок неограниченным властелином восседал за столиком помстаршина Куманьков и, нацепив на кончик толстоватого носа очки, остренько взглядывал поверх них маленькими хитрыми глазами.
– Стало быть, жив-здоров? Руки, ноги на местах, как и полагается? А похудел! – Куманьков сдернул очки, почесал ими нос. – Молодец! – заявил он одобрительно. – Уважаю.
– Что «молодец»? – не понял Алексей.
– Молодец, стало быть, молодец! Я уж знаю, коли говорю.
– Я переодеться пришел, товарищ помстаршина.
– Ничего, ничего. То-то. Я, брат, в курсе. – Куманьков вздохнул понимающе. – Тоже, помню, в германскую в разведку полз. Река, темень. А тут пулемет чешет по берегу. Пули свистят. На берегу пулемет, значит. А я за языком, стало быть… Приказ. Подползаю ближе, бомбу зажал. Ракета – пш-ш! Пес ее съешь! И щелк! В бедро. Кровища сразу и прочее… Ползу. Застонал. Вдруг слышу: «Шпрехен, шпрехен…» И один выпрыгнул из окопа – и на меня прямо, стало быть. Нагнулся. Морда – что твои ворота. Харя, стало быть. Не понимает, откудова я здесь? Не кинешь же в него бомбу – себя порушишь. Что делать? Снял с себя каску и острием, стало быть, его по морде, по морде его! Оглушил, как зайца. Схватил бомбу – и в окоп ее. Да, приказ для солдата – не кашу уписывать! Тоже знаю… Как же… Не впервой!
Помстаршина снова длинно вздохнул, глубокомысленно собрал морщины на лбу, но Алексей не выдержал – заулыбался.
– В чем дело? Почему улыбание без причины? – спросил Куманьков.
– Да вы же говорили, Тихон Сидорович, что в санитарах служили.
– Это когда я говорил? – насторожился Куманьков. – Такого разговору не было. Разговору такого никогда не было. Выдумываешь, товарищ курсант, хоть ты и герой дня.
– Говорили как-то.
– Мало ли что говорил! Это дело, брат, тонкое! Стало быть, переодеться? Так понимаю или нет?
Помстаршина надел очки, приценивающе озирая Алексея поверх стекол, с суровыми интонациями в голосе спросил:
– Новое обмундирование, стало быть, не получал? Э! Стоп! Что это? Кровь, что ли? – Он недоверчиво привстал. – Ну-ка, ну, подойди. А? Что молчишь?
– Нужно сменить.
– Какой разговор! Размер сорок восемь? Я всегда навстречу иду, – размягченно заверил Куманьков и что-то отметил в своей тетради скрипучим пером. – М-да! Уважаю, потому – геройство. Это авторитетно заявляю. Уважаю. Обязательно. Поди-ка распишись, – приказал он и насупился.
Тщательно проследив, как Алексей расписался, он вслух прочитал фамилию, аккуратно промокнул подпись и, покряхтывая, по-видимому от собственной щедрости, направился к шкафу с обмундированием.
После короткого выбора, в течение которого Куманьков, переживая свою щедрость, безмолвствовал, Алексей переоделся. Он был тронут этой нежданной щедростью зажимистого Куманькова. Обычно тот с беспощадностью хозяйственника отчитывал, пополам с назидательными воспоминаниями о «германской», за каждую порванную портянку. Эти назидательные рассказы Куманькова умиляли всю батарею, ибо были похожи один на другой по героическому своему звучанию. В пылу воспитательного восторга он применял частенько не совсем деликатные слова и всегда заключал свои рассказы стереотипным педагогическим восклицанием: «Вот так-то! В германскую. А ты обмотку, стало быть, носить, как следовает по уставу, не можешь!» Однажды Полукаров, наслушавшись Куманькова, добродушно заметил: «Чтобы быть бывалым человеком, не всегда, оказывается, надо понюхать пороху».
– Спасибо, Тихон Сидорович, – поблагодарил Алексей, одергивая гимнастерку. – Как раз…
– Носи на здоровье. Погоди, погоди… Как же это так, а? – сказал Куманьков. – Это, что же, старая рана открылась? Эхе-хе… Это чем же, миной или снарядом?
– Пулеметной пулей от «тигра», Тихон Сидорович.
– Понимаю, понимаю. Из танка, стало быть. Ну иди, иди. Не хворай. Да захаживай, ежели что…
Уже отойдя на несколько шагов от каптерки, Алексей услышал за спиной знакомый командный голос: «Дневальный, ко мне!» – и, изумленный, оглянувшись, сразу же увидел Брянцева. Он шел по коридору, позвякивая шпорами, в щегольской суконной гимнастерке – такие в училище носили только офицеры; узкие хромовые сапоги зеркально блестели; новенькая артиллерийская фуражка с козырьком слегка надвинута на черные брови. Озабоченный докладом подошедшего дневального из соседнего взвода, он не заметил Алексея, и тогда тот позвал:
– Борис!
– Алешка? Ты? Да неужели?.. – воскликнул Борис и, не договорив с дневальным, со всех ног бросился к нему, стиснул его в крепком объятии. – Вернулся?..
– Вернулся!
– Совсем?
– Совсем.
– Слушай, думаю, меня извинишь, что в госпиталь не зашел. Замотался. Поверь – работы по горло!
– Ладно, ерунда.
– Ты куда сейчас?
– В учебный корпус. А ты?
– Я за взводом: опаздывает на артиллерию. Распорядиться надо! Дела старшинские, понимаешь ли…
Лицо его было довольным, веселым, ослепительной белизны подворотничок заметно оттенял загорелую шею, и в глаза бросились новые погоны его: две белые полоски буквой Т.
– Поздравляю с назначением!
– Ерунда! – Борис засмеялся. – Давай лучше покурим ради такой встречи. У меня кстати… – И он извлек пачку дорогих папирос, небрежным щелчком раскрыл ее.
– Это да! – произнес Алексей.
– Положение обязывает. Хозяйственники снабжают, – шутливо пояснил Борис, закуривая возле открытого окна. – Знаешь, зайдем на минуту на плац – и вместе в учебный корпус. Идет? Да дневальным тут надо взбучку дать – грязь. Не смотрят! У нас ведь как раз экзамены. В жаркое время ты вернулся. А вообще – много изменений. Во-первых, после тебя помкомвзводом назначили Дроздова и сняли через месяц.
– Почему сняли?
– А! За панибратство! – Борис усмехнулся. – Тут майор Градусов и взял «за зебры». Зашел на самоподготовку, а там черт знает! Луц спит мирным образом, Полукаров, задыхаясь, Дюма читает, самого Дроздова нет – в курилке торчит, и полвзвода в курилке. Зимин да Грачевский с двумя курсантами толпу изображают. Градусов сразу: «Список взвода!» Вызвал к себе Дроздова, приказ по батарее – снять! Чернецову влетело жесточайшим образом.
– А как Дроздов?
– Назначили Грачевского.
– Ну вообще-то Грачевский – ничего парень?
Борис поморщился.
– Заземлен, как телефонный аппарат. Дальше «Равняйсь!» и «Смирно!» ничего не видит. Правда, учится ничего, зубрит по ночам.