Юрий Белов – Год спокойного солнца (страница 54)
Его улыбку сразу заметила Джозина и посветлела лицом.
— Все обойдется, — сказала она. — Вот увидишь.
— Конечно, — подхватил он, тоже стараясь казаться беспечным. — Мы еще посмеемся, вспоминая, как жили в этом чужом городе.
Сумерки сгущались быстро.
Пэттисоны вышли к небольшой площади, окаймленной кипарисами. С одного кран к площади примыкала небольшая церковь, словно бы высеченная из камня, из тех скал, что высились позади нее и по расщелинам были обвиты плющом. Слева от входа в церковь стояла расписанная на библейские темы фанерная будка. К ней тянулась молчаливая неподвижная очередь серых невыразительных людей. Уже вспыхнули огни рекламы расположенного неподалеку кинотеатра, и их мигающий, меняющий цвета свет прыгал по лицам, колдовски оживляя их.
— Еще не открыли, — сказал Фрэнк.
Они встали в хвост очереди. Тотчас же, словно ждали их, открылось окно в будке. Очередь дрогнула, но осталась безучастной. Женщина в высокой белой форменной шапочке стала подавать одну за другой бумажные тарелки с куском яблочного пирога и кофе в бумажном же стаканчике. Получившие отходили и, устроившись кто где, медленно, чтобы растянуть удовольствие, съедали свои порции благотворительного пасхального ужина.
— Христос воскрес, — сказала с заученной улыбкой женщина, подавая тарелочку Фрэнку; в ее глазах засветилось живое любопытство.
— Воистину воскрес, — ответил он и отошел, поджидая Джозину.
Свободной скамейки не было. Они постояли, отыскивая место, где бы присесть. Хотели уже расположиться на ступеньках церкви, но увидели уродливого нищего, машущего им искалеченной рукой. У него был только один глаз, на месте второго зияла страшная рана. Вывернутыми руками он ловко держал тарелку, на которой твердо стоял бумажный стаканчик с кофе.
— Давайте сюда, я потеснюсь, — сказал он с полным ртом. — Женщине надо уступать место, так нас когда-то учили. — Подвинувшись к самому краю скамейки, он сердито толкнул соседа, тоже калеку. — Чего, расселся, уступи место пожилым людям.
— Спасибо, — вежливо сказал Фрэнк, — но мы как-нибудь…
— Садись, чего там, — с грубоватым радушием проговорил нищий. — Бог велел делиться. Хотя, по правде говоря, я что-то не замечаю, чтобы эту заповедь люди охотно выполняли.
Пристроившись на скамье, они стали молча есть.
Нищий уже уплел свою порцию, бросил тарелку и стаканчик в урну и стал пластмассовой зубочисткой ковырять в зубах, бесцеремонно разглядывая Пэттисонов.
— Что, недавно на мели? — спросил он.
— Так получилось, — смущенно ответил Фрэнк.
— А я уже седьмой год. Сначала было плохо, а как стал калекой — ничего. Во время богослужений иногда подают очень щедро. Я мог бы обедать в ресторане, но мне надо скопить деньжат. С таким видом жениться можно только будучи при деньгах. А часть выручки приходится отдавать тем, кто помог мне стать таким…
— Автомобильная катастрофа? — поинтересовался Фрэнк.
Нищий засмеялся.
— Когда тебя совсем прижмет, я помогу тебе стать таким же. Черных у нас пока нет, ты будешь первым и, думаю, неплохо подработаешь.
— Я не понимаю вас, — пожал плечами Фрэнк, комкая и бросая в урну тарелку и стаканчик.
— Потом поймешь, — ответил нищий с усмешкой.
— Я тоже не понимал. А теперь живу не хуже других. Сегодня был даже в кино. Ты видел «Николая и Александру?»
— Нет.
— Будет возможность, сходи. Это о последнем русском царе. Оказывается, царица Александра спуталась с каким-то сибирским мужиком и правила страной от его имени. А царь Николай был просто пешкой. Поэтому в России и произошла революция.
— В действительности дело обстояло иначе, — осторожно возразил Фрэнк. — Революция в России произошла потому, что народ не захотел больше терпеть тиранию и поднялся против царизма, за свою свободу.
Нищий перестал ковырять в зубах и внимательно посмотрел на собеседника.
— Э, да ты, я вижу, не черный, а красный.
— Просто я был в Советской России, — примирительно сказал Пэттисон. — Совсем недавно. И я видел…
— Так ты просто русский шпион! — В глазах нищего промелькнуло удивление, смешанное с алчностью. — Если я сдам тебя полиции, мне за это могут кое-что заплатить…
В это время со скрипом распахнулись створки церковных дверей. На широкое крыльцо вышел священнослужитель в черном одеянии и произнес громко, вскинув руки так, как будто хотел одновременно обратить взоры собравшихся к всевышнему и позвать их за собой:
— Двери храма Святой Марии открыты для всех, кто тянется сердцем к Иисусу Христу. Войдите и прикоснитесь душой к святому месту.
Нищие, бездомные, безработные люди, лишенные крова, потянулись в церковь.
Подняв с земли портфель, в котором хранились все их вещи, Фрэнк взял Джозину под руку, и они степенно пошли за другими. Церковь Святой Марии была единственным помещением в городе, где можно было переночевать, не платя ни гроша.
Калека заковылял следом.
Проповедник долго и нудно говорил свою проповедь. Потом все истово молились. Получив благословение, стали укладываться. Скамьи были узкие и неудобные, но все же лучше, чем в парке под открытым небом. Фрэнк облюбовал скамью возле колонны. Они собирались лечь голова к голове, чтобы портфель служил подушкой для двоих. Но тут Фрэнк увидел, что за спинкой скамьи пристроился давешний калека. Он кряхтел, сопел, устраиваясь на ночь, и все смотрел на них с подозрительностью. Джозина дернула мужа за рукав и глазами показала: уйдем в другое место. Но он ласково похлопал ее по плечу и протянул плед:
— Укройся и спи спокойно. Стоит ли переживать по всякому пустяковому — поводу. Есть люди, которым во много раз хуже.
— Что ты имеешь ввиду?. — вызывающе спросил нищий и встал, чтобы лучше их видеть. — Кому это еще хуже, чем вам?
Ясно было, что он напрашивается на скандал.
— Слушай, приятель, — примирительно сказал Фрэнк. — Давай лучше спать. Сейчас не время для дискуссий. Спокойной ночи.
И Джозина сказала:
— Спокойной ночи.
Однако нищий не унимался.
— Смотрите на них! — повысил он голос. — Это русские шпионы и агитаторы! Они распространяют здесь красную заразу. Им, видите ли, не нравится наше общество, наш строй, наше благоденствие! Из-за таких приходят к нам все беды.
В разных местах зашевелились, стали приподниматься люди. Их лица, освещенные трепетным светом догорающих свечей, не выражали ни тревоги, ни любопытства.
Подошел служка, остановился, глядя на Пэттисонов сверху вниз.
— Кто вы такие? — спросил он.
— Я писатель, — тихо, стесняясь, ответил Фрэнк. — Так вышло, что вынуждены ночевать здесь… Временные трудности…
— Они красные, а красные все безбожники, — зло вставил нищий. — Им не место в святом храме.
— У нас не примято спрашивать документы, — с сомнением, все еще не зная, что предпринять, произнес служка, — но мы не хотели бы…
— А мы примерные прихожане и не хотели бы подвергаться здесь оскорблениям, — начал сердиться Фрэнк. — Мы хотим спать, и раз уж вы были так милосердны и разрешили…
— Он еще огрызается! — закричал калека. — Почему этим тварям позволяют осквернять божий храм? Гоните черномазых в шею! Мы не хотим быть под одной крышей с вонючими неграми!
Обитатели храма стали вставать, кое-кто подошел, чтобы поближе рассмотреть красных негров. Огромные тени заскользили по стенам.
— Вам придется пройти со мной, — сказал служка.
Возражать и сопротивляться не имело смысла. Пэттисоны молча поднялись, Фрэнк свернул плед и сунул в портфель. Втроем они пошли через гулкий темный зал под неотступными взглядами отверженных.
— Ничего, — шепнула мужу Джозина. — Не стоит из-за этого расстраиваться. В конце концов сейчас и на улице тепло.
— Конечно, — согласился он и подумал, что хорошо бы провести эту ночь на улице, а не в полицейском участке.
Уже возле дверей они заметили, что позади, сердито бормоча что-то, ковылял нищий. Нет, спокойной эта ночь не будет, решил Фрэнк, и впервые за последние дни почувствовал, как зарождается в груди страх.
Обрывки историй, которые узнал Марат и которые занимали его в последнее время, все не складывались в нечто стройное и законченное, неясного было много, туманного, концы с концами не сходились, и это огорчало его. Письмо тоже ничего не прояснило. Ему перевели с арабского — и все совпало, слово в слово с тем, что говорила ему тетушка Биби. Сколько ни пытался, он так ничего и не прочел между строк, и было горько сознавать, что писал это его отец. Подобно Казаковым ему тоже не хотелось верить в злой умысел, но куда пойдешь против фактов…
В этот вечер, так и не разыскав Казакова, он снова достал обрывок письма и в который уже раз стал рассматривать, чувствуя на себе его притягательную колдовскую силу. Когда он смотрел на этот пожелтевший листок с едва видными строчками, ему казалось, что вот-вот выплывет звено, которое и соединит всю цепь, — и тогда, громыхая, поползет она из прошлого, как из морской пучины, открывая взору всю себя, пока венчающий ее зеленый от водорослей якорь не ляжет спокойно на свое место в шлюзе. Этот образ полюбился в далекой ленинградской юности — грохот якорных цепей вызывал в нем чувство уверенности, надежности.
В мыслях он все чаще обращался к Тачмамедову, хотя не знал почему. Ему казалось, что Караджа знает что-то такое, что просветлит многое. Но как подступиться к нему? Марат не видел его больше двадцати лет и помнил лежащим в жару, и хриплый срывающийся голос помнил, и крепкие руки поверх одеяла, и замкнутое лицо с крепко зажмуренными глазами. Тогда он еще не стар был, щетина на впалых щеках отдавала вороненой синевой. Но когда, открыв на звонок дверь, глянул Марат на белобородого старика, сразу же узнал его. И даже еще раньше, едва тренькнул «бим-бом», предчувствие подсказало, кто этот поздний гость, и сердце сжалось в комок, затаилось, приготовившись к встрече.