Юрий Белов – Год спокойного солнца (страница 10)
Потом он еще читал, и Марат, как зачарованный, слушал, рисуя в воображении необыкновенные картины чудесной страны — Туркмении, его родины.
Взглянув на часы, Николай Семенович вздохнул:
— Мне пора. Это хорошо, что мы встретились. А ты после войны непременно поезжай в Туркмению. Землю отцов нужно знать и любить.
— У меня нет отцовской земли, — помрачнев, отозвался Марат.
В нем обострилось чувство сиротства, покинутости, которое коренится в душах воспитанников детских домов и отходит трудно, вновь и вновь вспыхивая, едва только коснется кто больной струны.
— Ну это ты зря, — искренне огорчился Николай Семенович. — У каждого человека должна быть отцовская земля, и у тебя она есть. В тебе обида говорит сейчас. Но обижаться не надо. Что ты о своём отце знаешь?
— Если он бросил меня, в милицию отвел, а сам скрылся, какой же он тогда отец! — почти крикнул Марат.
— Так сам и привел? — усомнился Николай Семенович.
— Не знаю уж, сам или не сам, а мне потом рассказывали: в милицию я вошел, отца зову… Плачу и отца зову по-туркменски. А они не понимают… Потом разобрались. Вышли на улицу, а там никого. В детский дом передали.
— Ну вот видишь, — упрекнул его спутник, — может, вовсе и не отец привел, а кто-нибудь другой, может быть, потерялся ты…
— А чего же он меня потом не искал? Мог бы постараться.
— А может быть, и не мог, — снова сомнение зазвучало в голосе Николая Семеновича. — Время-то какое было. Я как раз в эти годы в Среднюю Азию впервые приехал. Там такое творилось — перестройка быта, классовая борьба, басмачи. Вернешься, поспрашивай, там, люди могут и помнить. Может, какая ниточка и потянется. Ну, прощай, Марат, — протянул ему руку. — Все это после войны выяснится, я уверен. А сейчас нам распускаться нельзя, сейчас нам кремневыми нужно быть, чтобы выстоять и победить. И не верь, что Ленинград сдадут фашистам. Никогда им не бывать здесь. Разве только в качестве пленных. Пока такие люди, как ваш мастер Михайлов, есть, никакому врагу нас не одолеть. Прощай. Может, еще свидимся. Увижу объявление, что открывается выставка картин Марата Назарова, обязательно приду.
Через пять дней принесли в цех газету с рисунком Марата. Только Гаврилы Ивановича уже не было в живых.
Час был поздний. Свободных столиков в ресторане не оказалось, но Сева разыскал знакомую завзалом, и та распорядилась накрыть на двоих служебный столик в углу у степы.
— Коньяк и все по высшему разряду, — весело сказал Сева официантке и повел Лену танцевать.
Шумно было, дымно, оркестр гремел. На крохотной площадке перед эстрадой в тесноте танцевали нисколько пар. Сева знал, что красив, завидно сложен, что оглядываются на него, и улыбался снисходительно, встречая мимолетные девичьи взгляды. Не без гордости отметил, что и Лена — самая видная здесь, не чета этим размалеванным кривлякам. В ней необычно сочетались неброская женственность и какая-то настороженность, сдержанность и смелая решимость, даже отчаянность. И все это вместе создавало образ женщины, которая не чужда радостям жизни и умеет ими пользоваться. Так думал о ней Сева, радуясь, что повезло ему.
Они познакомились позавчера, встречая Новый год в одной компании, и Сева не очень верил в то, что она согласится сегодня пойти с ним в ресторан. Но Лена только кивнула ему, сказав просто: «Пойдем. Я целую вечность не была в ресторане».
— Слушай, — осененный внезапной идеей, предвкушая радость Лены, произнес он, когда они вернулись к своему столику. — Поехали вместе в круиз. В мае. Европу посмотрим. Еще не поздно заказать путевки, я это беру на себя.
— Ты что, обалдел? — засмеялась она и откинула голову, чтобы волосы легли за спину, не мешали. — Какой круиз, какая Европа? У меня отпуск по графику в сентябре. А потом диссертация, работы — ты не представляешь!
Им уже коньяк принесли, закуску, минеральную воду.
— Брось, — возразил он, наливая ей и себе, — диссертация не уйдет. Вернешься — с новыми силами быстрее сделаешь. А насчет отпуска… ну, скажешь — свадебное путешествие… Поймут, не чурбаны же у вас в начальстве ходят. А хочешь я сам поговорю, я сумею.
Весельем искрились ее глаза.
— Честное слово, обалдел. Это ты предложение мне делаешь?
— А что? Ты против?
Он старался смотреть на нее тем обволакивающим взглядом, который был старательно отработан перед зеркалом, и не подводил ни разу.
— А ты занятный, — сказала она и отвела потемневшие вдруг глаза. — Налей воды, душно.
Вода была хорошо газирована, пузырьки облепили стенки фужера, фонтанчики выбрасывались с поверхности, пока она пила.
— Так как же? — снова спросил он.
— Чудак. — Она взглянула ему прямо в глаза, и его поразила затаенная в них тоска. — Как у тебя все просто. Раз-два — и выскочила замуж. Тебе сколько — двадцать пять, двадцать шесть, не больше, а мне уже за тридцать…
— Бальзаковский возраст, — начал Сева, но она недовольно поморщилась, и он умолк.
— Не говори пошлостей, пожалуйста. Если это твоя тактика в общении с женщинами, то прибереги свой пыл. Я для такой роли не гожусь.
— Но я же в самом деле… Я как увидел тебя, сразу понял: все, конец свободе. Честное слово.
— Ах, Сева, Сева, — засмеялась она, и лицо ее просветлело, снова стало притягательно женственным. — Пользуешься женской слабостью, а ведь это грешно.
— Да в жизни только то и прекрасно, что грешно! — обрадованный переменой в ней воскликнул Сева.
— Ого! Ты это сам?
Ему приятно было ее удивление.
— А что… Я же не только тренер, я в газете сотрудничаю и стихи пишу.
— Ну! — искренне удивилась она. — Так-ты просто клад. Может быть, действительно дать согласие, пока другие не поняли, какой жених пропадает, и не увели…
Она все посмеивалась, но ей совсем не было весело. Давно стало ясно, что жизнь не сложилась, хотя объяснить, почему это произошло, она не могла. Не хуже других была. Стоя перед зеркалом, придирчиво разглядывала себя и видела, что в чем-то, по крайней мере внешне, даже лучше многих подруг, которые давно повыходили замуж, детей понарожали и живут своей семьей, нормальной жизнью, в хлопотах и заботах, — а вот у нее ни мужа, ни детей, ни этой самой нормальной жизни, без которой просто нельзя молодой здоровой женщине. Вроде бы не привередничала, не строила из себя недотрогу, компанейской была девчонкой. Сокурсницы считали, что уж Ленка-то Мазуренко мужа себе отхватит что надо. Не отхватила никакого, даже из тех, что поплоше. Поначалу еще время было — успеется, мол, какие мои годы. А годы проскочили, не заметила как. Попробуй теперь организуй эту самую нормальную жизнь. Как будто дело несложное: познакомились, приглянулись друг другу, сошлись, живи себе. Только где познакомиться? В лаборатории сплошной монастырь, только завлаб мужчина. Его так и зовут: настоятель женского монастыря. Хотя, если по существу, почему монастырь? Одна только Лена незамужняя, остальные все пристроены. Подруги участие проявляют: давай познакомим, вот у моего товарищ есть, не пьет, не курит, и специальность хорошая, больше двухсот имеет. А ей такое участие хуже горькой редьки. И в то же время как избавиться от позывов женского естества, от желания материнства? Иногда приходили шалые мысли: в конце концов находят же себе другие кого-то, хоть на время, погулять, как говорится, отвести душу. А что делать?.. Но все противилось в ней этому.
И тут Сева. Наверное, встретились они все-таки случайно, вряд ли устроители новогодней вечеринки это имели ввиду. Так ей по крайней мере казалось. Лена и за столом сидела далеко от него, и на танец первым пригласил ее совсем не Сева, а кто-то другой. Но потом, по мере того, как разгулялись, в броуновском движении участников вечеринки стали возникать неведомые силы, которые и свели Лену и Севу. Как это произошло, теперь уже невозможно установить. Под конец они и за столом оказались рядом, и танцевали только вдвоем, и болтали о всяких пустяках, а в улыбках, во взглядах появилось некое значение, тайна, известная им одним. Правда, Лена объясняла все это выпитым вином. Расходились уже утром, светло было и Сева на улице вел себя совсем пристойно, даже под руку ее не взял, провожая до дому. И она не позвала его к себе, попрощалась по-дружески. И второго, придя на работу, вспоминала о встрече с Севой как вспоминают о случайном — с некоторой грустью, с внутренней тихой улыбкой, без каких-либо планов. Новогодняя ночь с каждым днем отдалялось и отдалялась от нее.
Но она вспоминала сон — Сева приснился ей так, что стыдно было утром, и весь день она чувствовала себя неловко, словно кто-то мог знать об этом сне. А когда после работы вышла из института и увидела его, то сбилась с шага и вынуждена была остановиться, чтобы справиться с волнением.
— Я взял билеты ка югославскую эстраду, — тоже смущаясь, хотя заметно было, что это наиграно, сказал он. — Пойдем?
Она молча кивнула и, чтобы скрыть радостные чувства, поспешно взяла Севу под руку, на ходу стала быстро и сбивчиво говорить какую-то чепуху — про разбитую днем колбу, про книгу, которой не оказалось в библиотеке, а она так нужна была, и еще бог знает о чем. А успокоившись, велела обождать ее у входа в Дом офицеров, где давали концерт гости из Югославии, и побежала домой привести себя порядок. На концерте и позже, когда Сева предложил поужинать в ресторане, она держалась спокойно и охотно, пошла с ним, сказав себе: не настолько же я пала, чтобы бояться пойти с мужчиной в ресторан, это совсем ни к чему не обязывает. Что, в конце концов, она должна похоронить себя заживо? Да пропади все пропадом! Поужинаем, потанцуем — и все, прости-прощай. А он вон какой настойчивый оказался. Ой, девка, не устоишь, подумала она весело. Да что в самом деле, ведь старухой скоро станешь, кому тогда будешь нужна…