Юрий Бедзик – Великий день инков (страница 40)

О чем говорит хотя бы такой факт? Недавно владелец одной из крупнейших асиенд по Верхнему Ориноко Урбако устроил ночную охоту на туземцев. Вооруженные ружьями, слуги окружили лесной поселок беззащитных индейцев. Своими факелами противники быстро подожгли хижины. Через четверть часа узурпаторы перестреляли почти все взрослое население поселка. Помиловали только детей и нескольких молодых женщин. Пленников связали попарно и привели на гасиенду своего хозяина. Так "цивилизованный" варвар Урбако приобрел себе дармовую рабочую силу. Власти и пальцем не пошевелили, чтобы наказать его.

Настоящие владельцы вашей страны — жестокие урбако. В чине генералов и полковников они возглавляют военные хунты и политические партии. В их руках вся власть. Они продают страну иностранному капиталу, предают народ. Болью и гневом исполняется мое сердце, когда я вспоминаю о том, что в вашей республике, как нигде, трудовой человек — креол, негр, индеец, мулат — перестал считаться человеком. Как могут христиане игнорировать главные заповеди Христовы, забывать, что человек человеку — не волк, а брат. Почему погоня за деньгами вытеснила из человеческих сердец христианскую добропорядочность?

Вы хорошо знаете, сеньор министр, только в вашей стране процветает подлый вид бизнеса — торговля человеческими головами. Может, вам неприятно читать эти строки, но я прошу вас: дочитайте их до конца. Если в вашей груди еще не зачерствело сердце, вы поймете мое возмущение.

Откровенно говоря, я и раньше знал, что некоторые дикарские племена, выполняя свои страшные ритуальные обычаи, отрубают врагам головы и каким-то особым способом препарируют их. Я знал, что есть людишки, которые ради собственной наживы покупают и перепродают такие головы. Но я не знал, что торговля отрубленными головами превратилась в своего рода профессию, ремесло.

Как-то в хижине вождя одного племени я, к своему удивлению, увидел человека в пробковом шлеме и белом тропическом костюме. Сначала мне пришло в голову, что передо мной член научной экспедиции, изучающий тропические дебри.

Мужчина назвался Гобсоном. Он вытащил портсигар и предложил раскурить по душистой сигаре. Вот и послал мне Бог утешение, подумал я и, усевшись на подстилке из банановых листьев, приготовился слушать интересные рассказы.

Гобсон был высоким худым блондином, с проницательными голубыми глазами. На переносице у него я заметил небольшую ямку и подумал, что этот человек, вооружившись очками, вероятно, провел не одну ночь над научными трудами.

Мы молчали несколько минут, с наслаждением затягиваясь ароматным дымом.

Жены вождя носили нам блюда, но мы не касались их. Я хотел расспросить Гобсона об онкологических опытах Чикагского института и о новейших планах обводнения Сахары. Я думал услышать от него о последних гастролях труппы советских артистов в Париже и Лиссабоне.

И вдруг Гобсон, погасив о землю сигару, спросил меня:

— Вы не знаете, как оценивают головы в этой округе?

Очевидно, мое лицо после его слов показалось ему глупым, потому что он повторил вопрос:

— Комиссар Оливьеро заверил меня, что я буду иметь здесь неплохой доход. Он сам вроде заработал на перепродаже голов три тысячи фунтов. Он не боится моей конкуренции и говорит, что его агенты обеспечивают его необходимым материалом по самой дешевой цене. Мне интересно, сколько просят на Верхнем Ориноко за голову?

Я почувствовал, как земля оседает подо мной. У меня пересохло во рту, и я еле выговорил:

— Не интересовался, сэр.

Гобсон взял новую сигару и так, как будто ничего и не произошло, зажег ее от зажигалки, изготовленной в форме маленького револьвера. Я смотрел на тот револьвер, на узкие синеватые губы Гобсона, на его переносицу, где залегла розовая ямка от очков, и чувствовал, как в сердце моем поднимается ненависть. Мне было ясно: передо мной сидит один из агентов, занимающихся покупкой и перепродажей голов убитых индейцев — этим страшным ремеслом.

Первое движение, который я подавил в себе, — ударить Гобсона наотмашь по щеке, — сменилось внезапным интересом: кто этот человек? Каковы его мысли? С кем он делит свои барыши? Кроме того, я хотел выяснить, каких размеров достигла преступная практика перепродажи мертвых голов.

Я сделал вид невежды и сдержанно спросил:

— Скажите, неужели торговля головами приносит вам надежную выгоду?

Гобсону, очевидно, давно хотелось похвастаться передо мной своими успехами, возможно, даже поразить меня. Он был красноречивым и очень веселым, когда говорил, что торговля головами — выгодное дело в этой богом проклятой стране, он ежегодно продает зарубежным фирмам голов на несколько тысяч долларов. За каждую голову ему платили по сто долларов, не меньше. А вот чикагский антропологический музей не жалел за удачные экземпляры и четырехсот.

— Что вы понимаете под удачными? — спросил я, чувствуя, как у меня от ужаса холодеют ноги.

Гобсон криво улыбнулся. Ему было просто удивительно, что есть люди, которым невдомек такое обычное дело. Разве не ясно, что могут быть головы из маленьких индейцев и из взрослых, женские головы и мужские, препарированные удачно и неудачно.

Он спокойно отложил в сторону сигару и потянулся рукой к мешку, что лежал недалеко от входа в хижину. Я ужаснулся при одной мысли, что рядом со мной, за каких-то два-три шага, лежали головы, человеческие головы, с глазами и носами, головы, отрезанные от туловищ и засушенные для продажи.

Гобсон умелым движением развязал мешок, взял его за углы и потянул вверх. Так, знаете, сеньор министр, совсем просто и очень деликатно потянул самыми кончиками пальцев. Что-то глухо затарахтело, ударилось о пол, и я увидел головы.

Сначала мне показалось, что Гобсон пошутил. Передо мной лежали маленькие шарики, величиной с кулак, похожие в полутемной комнате на небольшие резиновые мячи.

Я всем телом подался вперед. Я хотел убедиться, что все это действительно шутка, недобрая, жестокая шутка. Невольно моя рука прикоснулась к одной из голов, и я, как ошпаренный, отдернул ее назад.

— Да не бойтесь вы! — захохотал Гобсон, пыхтя дымом сигары. — Они не кусаются.

Он взял одну из головок за длинные черные волосы и поднял на уровень моих глаз.

Почти не владея собой, я смотрел на страшный экспонат. Вот что осталось от человека, от живого человека, который смотрел на небо, радовался солнцу, любил, ненавидел, мечтал, надеялся... Выражение грусти и страдания отразились на мертвом лице, от чего головка еще больше напоминала настоящую живую голову. Рот и глаза ее были прошиты грубыми нитками. Гобсон коротко объяснил, что в этом есть определенный смысл. Ведь индейцы считают, что душа убитого может прийти к воину, который отрубил голову, и жестоко отомстить ему. Чтобы предотвратить это, индейцы прошивают глаза и уста и, следовательно, закрывают выход души наружу.

Глядя на темно-коричневый шарик в руке вампира, я ничего не видел. Собственно нет, я видел. Я видел жестокость сытых и интерес скучающих, я видел ваше правительство, сеньор президент, вашу полицию, которая потакает зверствам, истинную цену вашим законам и вашей демагогические болтовне, которой вы прикрываете свою бесчувственность.

Своим письмом я не хочу поселить в ваше сердце убийственную и неотрадную мысль о том, что народ вашей страны одичал до края, дикие индейцы действительно такие жестокие и коварные бестии, для которых единственным исправительным средством могла бы быть пуля. Нет, уважаемый сеньор, люди вашей страны — добросердечные и достойны лучшей участи, их заставляют убивать. Вы сами знаете, что белые негодяи, такие, как Гобсон и его друзья, натравливают индейские племена друг на друга. Вам должно быть известно, что, раздувая вражду между племенами, гобсоны поставляют оружие одним индейцам и не дают ее другим.

Не проклинайте туземцев, сеньор! Ищите преступников ближе к вашему дому. Только быстрее, потому у народа может лопнуть терпение.

Жестокость порождает жестокость, сеньор президент. На убийство отвечают убийствами. Не искушайте человеческое терпение. Всему есть предел.

Вы, наверное, лучше меня знаете историю вашей республики, историю вашего континента. Но я все же напомню вам, что это была грозная история и большинство ее страниц написана кровью. Помните восстания индейцев в Гран-Пахональи? Мужественный Тасулинчи поднял тогда все племена по реке Укаяли и двинулся от верховья до устья, проявляя жестокую месть за издевательства, которым подвергались жители этих районов от белых гасиендадо. В течение двухсот километров большинство гасиендадо были уничтожены, и только немногим кровопийцами удалось убежать в города под охрану полиции и армии.

Я бы не хотел, сеньор президент, чтобы жестокость недальновидных и бездушных людей заставила ветер истории перевернуть назад эти кровавые страницы.

Когда-то, во время нашего первого знакомства в Лондоне, вы говорили мне, что собираетесь посвятить всю свою жизнь борьбе за обновление вашей страны. Это было сразу же после разгрома нацистской тирании. Вас, как и меня, воодушевляли гуманные идеи прогресса. Но за годы, прошедшие с тех пор, вы научились иначе смотреть на мир. Ваши идеалы теперь подкреплены оружием, ваше оружие служит плохим идеалам.

Так почему же, спросите вы, я пишу это письмо? Неужели недостаточно для меня доказательств необратимости в изменении вашей политики и вашего мышления?