Юрий Авдеенко – Вдруг выпал снег. Год любви (страница 80)
Опять я спрашиваю себя: «Значит, люблю?» И опять отвечаю: «Нет!»
Нет, не любовь зародилась между нами, не дружба, а что-то иное. Какой-то странный интерес друг к другу, что-то непонятное и необъяснимое. Может быть, ты разобрался в своих чувствах лучше — я не смогла. Знаю только, что ты мне очень дорог, мне будет очень тяжело потерять тебя как друга, как очень близкого и очень дорогого человека, очень горько будет сознавать, что в этом виновата я сама.
Мишка, милый, ты очень хороший парень (смеешься, да?!). Слушай же: это трактат о твоей красивой душе.
Отзывчивей и благородней я еще не встречала. Она проста и искренна и поэтому красива. Ведь у тебя добрая и чуткая душа, ты даже не знаешь, сколько у тебя еще будет настоящих, верных друзей. Они тебя будут очень любить. И ты всех будешь любить со своей доброй и открытой душой, всех, кроме меня…
Меня ты будешь презирать, я знаю. Я самая гадкая девчонка на свете, я совершила самый низкий поступок на свете, я врала, вернее, я молчала о том, о чем бы давно следовало написать. Я не взываю к тебе: прости меня! Но мне хочется, чтобы ты понял меня.
Я любила твои письма. Я жила ими. Они становились с каждым разом все теплее и нежнее. Это меня очень радовало. Я была счастлива, получив твое письмо. Если бы мне сказали, что я буду сама виновата в том, что они перестанут приходить, я рассмеялась бы такому человеку в лицо. Я дорожила твоей дружбой и ни за что на свете не хотела ее потерять. И я молчала…
Молчала, когда Виктор стал приезжать ко мне каждое воскресенье. Молчала, когда он стал добиваться, чтобы я стала его женой. Молчала, когда вокруг меня закружился настоящий хоровод родных, наших общих знакомых, друзей. И все одно: «Он так тебя любит! Он такой хороший! Лучше нет и не будет!» Это не оправдание, ради бога, только не эта мысль! О своем чувстве к нему я тебе говорила: только привычка. Не больше. Он надеется, что будет и любовь.
18 сентября мы расписались. О свадьбе писать не буду. Грустнее свадьбы не могло быть. Вот уже полмесяца в голове один вопрос: «Будет ли счастье? Что вообще будет дальше?» Во всяком случае, к себе я его еще не подпускаю, нет ни желания, ни чувства. Все… Галя».
— Вот так! — закончил Истру. — После этого верь женщинам. — И он бодро вздохнул.
— Мировая литература изобилует подобными примерами, — вспомнил сержант Лебедь. — Взять хотя бы Чацкого…
— Именно, — прервал Истру. — Как он там кричал: «Карету мне! Карету!» Я же не могу позволить себе подобную роскошь. Я говорю: «Отпуск мне! Отпуск! И проездные документы».
— Зачем вам отпуск, если они расписались?
— Но ведь она его еще не подпускала к себе.
Лебедь посмотрел на конверт. И заметил глубокомысленно:
— Письмо из Кишинева шло трое суток.
— Да, — почесал затылок Истру, — я об этом как-то не подумал.
В сержантской комнате было тепло. И яркий свет освещал пустые столы и стены, увешанные плакатами, схемами. Истру захотелось закурить. Но он знал: в сержантской комнате не курят.
— Доля вашей вины проскальзывает в содержании письма, — вежливо заметил Лебедь. Он не чувствовал себя готовым к подобной беседе. Но понимал, что как командир он обязан толково и честно переговорить с рядовым Истру. Успокоить его. На отпуск по семейным обстоятельствам нечего было и рассчитывать. Вот если бы такое письмо прислала законная жена, тогда другое дело. — А почему ваш соперник не попал в армию?
— У него плоскостопие или еще что-то, — ответил Истру.
В этот момент дверь в сержантскую комнату отворилась. И они услышали громкий и немного испуганный голос дневального:
— Рота! Тревога!
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Заметка из окружной газеты:
Из окна гарнизонной гостиницы в Сезонном был виден запорошенный снегом лес, поворот дороги и полосатый шлагбаум, который никогда не бывал опущен и торчал над дорогой как колодезный журавель. Возле шлагбаума несли службу двое солдат. Постукивая нога об ногу, они топтались на пятачке. Иногда останавливали выезжающие грузовые машины, проверяли путевые листы.
С севера надвигалась туча, большая и низкая. Чувствовалось, что к вечеру разразится пурга.
Игорь Матвеев сидел у стола, просматривал беглые записи, которые он вчера сделал в штабе округа. Стол был накрыт белой скатертью. На столе стояла коричневая керамическая вазочка с веточкой ели.
В номере помещались три кровати, заправленные розовыми шерстяными одеялами. Возле каждой кровати тумбочка, стул. В круглой железной печке, вделанной в стену от пола до потолка, потрескивали дрова. С десяток поленьев лежали возле печки, пахло сосной.
В коридоре послышались шаги, потом дверь отворилась. Вошли полковник Кутузов и фотокорреспондент Валя Крякин. Крякин был вольнонаемным служащим Советской Армии. Потому, естественно, ходил в гражданской одежде. На нем были новая дубленка, ондатровая шапка с опущенными ушами, сапоги на меху. Он сказал:
— Вот всегда так. Если мало-мальски подходящее учение, значит, погода такая, что снимать ни черта нельзя.
— Учись во всякую погоду снимать, Крякин, — заметил полковник Кутузов. — Какой же ты мастер, коль пургу снять не можешь. В таком снимке раздолье для экспрессии, динамики.
— «Экспрессия», «динамика», — передразнил Крякин, выбираясь из дубленки. — А потом на редколлегии скажут: у этого солдата петлицы не видно. А у этого звание не разберешь… Вон на последней редколлегии. Фото: гимнастка на бревне стоит. Генерал, этот лысенький, в авиационных погонах который, фамилию забываю. Он говорит: а почему она в трико? А я ему в ответ — что ж ей, в тулупе на бревне стоять?.. Так главный потом мне полчаса вклеивал. Нельзя так разговаривать. Пусть он ничего в фотографии не понимает, но он же генерал… А мне до лампочки!
Кутузов засмеялся:
— Вот видите, майор, в чем преимущество нашего вольнонаемного коллеги. Генералы ему до лампочки.
Игорь Матвеев, еще не привыкший к вольностям, бытующим в среде журналистов, счел за лучшее отмолчаться.
— А вы осторожный человек, майор. — Кутузов, поеживаясь, прислонил ладони к печке.
— И зря, — сказал Крякин. — Иногда за горло брать тоже полезно.
— Я не умею, — сказал Игорь. — Это во-первых; во-вторых, я считаю справедливой пословицу: «Слово — серебро, молчанье — золото».
— К журналистике она не подходит, — решительно сказал Кутузов, повернулся к печи спиной. Он был худой, щуплый. И казалось, промерз насквозь. — Слово — ваше оружие. Конечно, слово справедливое, умное, честное.
— Вы неправильно меня поняли, Василий Дмитриевич, — смущенно запротестовал Игорь. — Я имел в виду молчание в беседе, в споре. Ведь можно уметь прекрасно спорить и плохо писать.
— Тоже верно, — кивнул Кутузов. — Но спор — это проявление характера. Я почему-то с трудом представляю, что бесхарактерный человек в жизни, в действительности может оказаться железным бойцом, оставшись один на один с листком бумаги.
— Я согласен с вами, Василий Дмитриевич, — сказал Крякин и сел на кровать. — Если человек мурло, то как ты свет на него ни ставь, какой ракурс ни выбирай, он и на фотографии мурлом будет.
— Крякин чем хорош, — улыбнулся Кутузов, — всегда смотрит в корень.
Кутузов медленно пересек комнату. Остановился у окна. На улице уже мело. Ни дороги, ни шлагбаума больше не было видно. Смеркалось.
— Завтра к 8.00 нам подадут машину. Поедем на Гнилую речку смотреть систему огня в обороне. Потом разыщем полк вашего брата. По плану он завтра наступает. Ночевать вернемся сюда.
— Это хорошо, — сказал Крякин. — Я за то, чтобы спать в гостинице. Ночью все равно снимать нельзя.
— Со съемками все ясно, — ответил Кутузов. Лицо его сморщилось, будто он чем-то был недоволен. — Плохо, что прогноз погоды неважный. Похолодание до 30 градусов. Как бы ребята не поморозились.
Лес молчал. Между отяжелевшими елями, прямо-таки закутанными в снег, лежали пятна чистого лунного света, легкого, чуть зеленоватого, мерцающего словно фосфор. Тишина паутиной свисала с деревьев, и похрустывание снега под валенками казалось резким, точно треск ломающихся сучьев.
Шагая к штабной машине, полковник Матвеев припомнил такую же ночь в январе сорок пятого за несколько часов до наступления на Млаву. Батальонные разведчики привели «языка». В Польше на армейскую разведку лег особый груз. С переходом государственной границы наступающая армия перестала пользоваться разведсведениями партизан. Всю информацию о войсках противника — численности, расположении, вооружении и т. д. — приходилось добывать самим.
Разведчики привели пехотного обер-лейтенанта. В общем-то не привели, а притащили. Он был с подбитым глазом, с рассеченной губой, небритый. И по виду трудно было определить, сколько ему лет.