Юрий Авдеенко – Вдруг выпал снег. Год любви (страница 66)

Со дня зачисления воспитанником в полк Гриша упорно осваивал боевую технику, стал номерным. Он действовал уверенно и в неоднократных боях вместе с бойцами-краснофлотцами отбивал атаки фашистских солдат и самолетов. В боевом журнале батареи записано, что с участием воспитанника Гриши Селезнева батарея сбила три вражеских самолета Ю-88.

Григорий Селезнев хорошо знал местность, поэтому командование ТОРа неоднократно посылало его в разведку в тыл врага.

Вывод: за проявленные во время обороны Кавказа стойкость, мужество и подвиги при защите Советской Родины товарищ Селезнев Григорий Прокопьевич был представлен к награждению орденом боевого Красного Знамени, но документы на представление где-то затерялись на буйных военных дорогах.

Ходатайствую перед командованием части, где в настоящее время проходит службу Селезнев Григорий Прокопьевич, о награждении его орденом боевого Красного Знамени.

«Все верно, — подумал Матвеев, — но откуда бывший замкомполка узнал, где служит Прокопыч?»

Полковник спрятал бумаги в сейф. Вышел из кабинета. Дежурный по штабу, посыльные и шофер Коробейник быстро встали. Матвеев сказал дежурному:

— Завтра к девяти утра вызвать Прокопыча.

— Есть, товарищ полковник.

Коробейник был уже за дверью. Когда Матвеев откинулся на спинку сиденья, шофер на всякий случай спросил:

— Домой?

— В офицерское общежитие.

Свет метнулся над белой дорогой, ощупал стволы деревьев, зачастил по густо падающим снежинкам, опять коснулся дороги… Матвеев закрыл глаза:

«Прокопыч. Боевая характеристика. Все это было так и не так. И никто не узнает, как оно все-таки было. Потому что у каждого свой взгляд, свое понимание и уровень этого понимания свой. И в том числе своя память…»

Да. Мальчишке было двенадцать лет. Он сам сказал, что ему исполнилось двенадцать лет еще в июле месяце (а в боевой характеристике почему-то стоит апрель, но это неважно). Мальчишка вспомнил, что мать тогда испекла пирог с повидлом. Повидло было ароматное, из свежих яблок. Конечно, свежие яблоки могли быть в июле, но не в апреле. Корочка на пироге румянилась очень здорово.

На глазах у мальчишки тогда появились слезы. И он нахмурился и засопел, вытирая нос рукавом старого, потрепанного ватника.

Он сказал, что его зовут Григорий Прокопьевич Селезнев. Разведчики назвали его Прокопычем. Кроме ватника, на мальчишке были выгоревшие сатиновые трусы и галоши, глубокие, большого размера. Бабушкины галоши. Она сразу почуяла беду, бабушка Маня. И немцы со старостой Городецким еще стучали на крыльце, когда она вытолкнула Прокопыча в окно, набросив на плечи внука оказавшийся под рукой ватник. А галоши она кинула вслед. И никаких объяснений не потребовалось. Утро наступало слякотное, подернутое редким туманом, который, оседая, стлался низко, над самой землей. Прокопыч добежал до колодца. И упал, зацепившись за камень. Камнями была устлана вся дорожка, тянувшаяся через сад от самого дома до уборной, узкой и маленькой, сколоченной из обветшалых досок.

Спрятавшись за колодцем, Прокопыч видел, как немцы вывели из дома бабку Маню и мать. На руках у матери была шестимесячная Светлана, завернутая в темный платок с крупными красными клетками. Мать прижимала Светку к груди и что-то говорила ей, может, успокаивала ее, а может, и себя, и бабу Маню.

Прокопыч почему-то думал, что ничего страшного не случится, что мать и бабушку поведут на какие-то работы: дорогу поправлять или мыть полы у старосты Городецкого.

Немцев было трое. Автоматы висели на животах. Воротники шинелей подняты. Видать, зябли фашисты. Все остановились у крыльца. А матери и бабушке велели стать у глухой, без единого окна стены. Баба Маня сказала Городецкому, что он подлец и продажная тварь и что он за все поплатится.

Может, их потому и расстреляли. Может, если бы баба Маня прикусила язык или бухнулась старосте в ноги и хорошо попросила за себя и за невестку, над ними сжалились бы и, постращав немного, отпустили. Но баба Маня выложила Городецкому все, что о нем думала.

Немец, самый высокий из троих, повернул ствол автомата, выставил вперед левую ногу. И дал очередь. До Прокопыча не сразу дошло, что случилось. Мать упала ничком, придавив собой Светку. И Светка, которая еще была жива, залилась таким ревом, что его, наверное, слышала вся деревня. Баба Маня не упала, а как-то сползла по стене, откинувшись на нее спиной. Села, вытянув ноги, а потом повалилась наземь. Длинный немец перевернул мать ногой. Двое других замахали руками и что-то говорили ему на своем языке. Он отрицательно покачал головой. И выпустил в Светку очередь. И клочья платка, а может, не одного платка полетели в стороны. Когда он перестал стрелять, Светка больше не кричала.

Солдат, фамилии которого Матвеев уже не помнил, но который был тогда с лейтенантом Матвеевым в поиске, спросил Прокопыча:

— Кто такой Городецкий? Откуда этот гад объявился в деревне?

— Учительствовал, — ответил Прокопыч. — Поселили здесь перед войной. Вместе с женой. Она сейчас переводчицей при коменданте.

— Ты понимаешь, за что они всю семью вашу расстреляли? — спросил Матвеев.

— Да, — ответил Прокопыч. — Я слышал, они потом еще стреляли Коноваловых, Якименко, Горбузовых… Всех, у кого были коммунисты.

— Так… — сказал Матвеев. Он, Прокопыч, солдат и еще несколько моряков, выходивших из окружения (был ли там летчик? Кажется, был), сидели под скалой у холодного ручья, прозрачного и розоватого от предвещающего ветер заката. — Ты, Прокопыч, не горюй. С нами не пропадешь. А выродка Городецкого, я полагаю, нужно приговорить к расстрелу. Ваше мнение, товарищи?

Солдат, фамилию которого Матвеев теперь не помнил, вонзил финку в землю. Матросы сурово кивнули.

— Единогласно, — заключил Матвеев. — Приговор привести в исполнение в течение суток.

…Им повезло. В девять часов вечера Прокопыч привел их к дому Городецкого. Замок ломать не пришлось, так как дверь в дом была распахнута, а сам Городецкий запирал свинарник, где громко хрюкали свиньи.

Собака, цепь которой была прикреплена к проволоке, тянувшейся через двор, проспала появление разведчиков. Она, конечно, не спала. Но, если так можно сказать по отношению к псине, прозевала, проморгала, прошляпила.

Кто-то из матросов перерезал ей горло раньше, чем она успела открыть пасть.

Городецкий сунул было руку в карман. Но матрос, огорошив его матом, предупредил:

— Не баловаться. Руки к небу.

Приблизившись к свинарнику, лейтенант Матвеев спросил:

— Городецкий Антон Михайлович?

— Да, — прошептал трясущимися губами староста.

— Я лейтенант Матвеев. Со мной военнослужащие Красной Армии и Флота.

— Очень ра-ад, — выдавил совершенно потерявший голову староста Городецкий.

— Кто в доме? — быстро спросил солдат, фамилию которого Матвеев теперь не помнил.

— Моя жена.

— Гостей нет?

— Нет.

— Пошли в дом.

В комнате светила керосиновая лампа; фитиль был вывернут щедро, и лампа хорошо освещала комнату и кровать, что стояла у противоположной стены под большим ковром с восточным орнаментом. На кровати лежала женщина средних лет. Интересная. Увидев незнакомых вооруженных людей, она довольно-таки смело приоткинула одеяло и подняла голову, опираясь локтем на белую высокую подушку.

Солдат хмуро обвел взглядом комнату, задержался на керосиновой лампе. Потом поднял автомат и громко сказал:

— За измену и предательство бывшего учителя Городецкого, ныне врага…

— Послушайте! — вдруг выкрикнула женщина. Глаза ее были как два раскаленных угля. Дышала она часто. — Пощадите!

— Что?! — сурово спросил солдат, фамилию которого Матвеев теперь не помнил.

— Не надо! Не трогайте его! Он не враг! Он не враг! Он такой слабый. Он ничего не сделал. Совсем ничего. Его заставили. К нему пришли немцы и заставили… Не он, кто-то другой стал бы старостой… Он только слабый.

— А списки семей коммунистов… и командиров кто составил? — Матвеев чувствовал, что ему трудно говорить, наверное, от напряжения. Голос его звучал сухо и не очень громко.

— Они потребовали. Они грозили! — еще громче закричала женщина. Вскочила с кровати, увидев, что солдат, фамилии которого Матвеев теперь не помнил, приблизился к ее трясущемуся от страха мужу.

— На колени! На колени! — закричала она. На ней была нижняя рубашка, не ночная, а обыкновенная, короткая, малинового цвета. Бретелька сползла с гладкого белого плеча.

Кто-то из матросов не удержался, сказал беззлобно:

— Во, курва, сиськи на немецких хлебах разъела.

— Дурак! — истерично выкрикнула женщина. — Они у меня с восемнадцати лет такие.

Потом она схватила мужа за плечи, придавила его вниз. Он рухнул на колени, безвольно свесив голову. Видимо, понимал, что все равно прощения не будет…

— Надо кончать, — сказал лейтенант Матвеев. И добавил: — Именем народа…

Офицерское общежитие — три коттеджа финского типа. В два этажа каждый. Узкие крутые лесенки внутри. Скрипят. Двери скрипят тоже. Отопление печное. Обслуживают печки дневальные солдаты.

Лейтенант Березкин занимает комнату на втором этаже вместе со старшим лейтенантом Хохряковым. Комната хорошая. Квадратная. Рядом мезонин, дверь туда не заколочена. Можно выходить, дышать свежим воздухом. Но физзарядку делать нельзя. Старый мезонин. В аварийном состоянии. Не исключено, что подпрыгнешь и вместе с полом окажешься на земле.