Юрий Авдеенко – Вдруг выпал снег. Год любви (страница 39)

— Не вернется, — твердо ответил я. — Умер Онисим.

Тетка Таня всплеснула руками, закачала головой, плечами и корпусом, почти как кукла-неваляшка.

— Закопали, значит… У-у… Закопали. Я так и знала. Как увидела его рожу… Так и знала, что он этим кончит.

— Все этим кончим, — громко и весело сказал Витек, выходя из флигеля.

Лицо его показалось мне мятым и обрюзгшим. След от подушки, на которой он спал, пропечатался вдоль щеки, словно шрам. На Баженове была тельняшка, не заправленная в брюки, тапочки.

— Здорово, Миклухо-Маклай! — сказал он, протягивая руку.

— Ты потише, горло луженое, — рассердилась тетка Таня. — Матюками с утра пораньше на всю улицу пуляешь. Я тебе как маклакну, костей не соберешь.

— Зачем шумишь, хозяйка? — примирительно сказал Витек. — Совсем это не мат. А повышая голос, ты просто демонстрируешь низкое интеллектуальное развитие…

— Какое?! — вцепилась в тельняшку тетка Таня. — Это ты с проститутками такими словами разговаривай. Гад, забирай вещи! Отказываю тебе в крыше!

— Тетя Таня, тетя Таня… — попытался вмешаться я.

Но она не слышала меня. Покрасневшая, говорила решительно, брызгая слюной:

— Забирай! Милицию вызову…

— Тетя Таня, — мне удалось оказаться между ними, — Миклухо-Маклай — это путешественник. Даже очень великий.

Она недоверчиво смотрела на меня. Конечно, не верила. Но вполне вероятно, что она уже устала кричать и теперь была не прочь пойти на примирение. Поэтому, сузив глаза так сильно, что сетка морщин сделала лицо похожим на листок из тетради по арифметике, тетка Таня удивленно, однако тихо спросила:

— И так вот похабно его звали?

— Почему же похабно? Обыкновенная фамилия.

— Не верю, — сказала тетка Таня. — Таких фамилий не бывает.

— Я книжку показать могу, есть у Станислава Любомировича.

— Книжку, — недоверчиво усмехнулась тетка Таня и вдруг твердо сказала: — Хорошо, пошли к соседу. Пусть Домбровский покажет эту самую книжку.

Покачиваясь, как гусыня, она двинулась через сад, Витек приставил палец к виску, выразительно покрутил. Хорошо, что это было за спиной соседки.

— Станислав Любомирович еще спит, — подсказал я.

Тетка Таня махнула рукой:

— Выспится на том свете.

Утро уже окрепло. С востока над горой поднимались золотистые выплески. Они падали светлыми полосами на вершины оранжевого леса, и потому синева в лощинах казалась такой же густой, как на море.

Ожина и хмель, оплетавшие забор, были еще в росе, и, когда тетка Таня качнула рейку, протискиваясь сквозь дыру, роса дрогнула и застучали капли.

— Эй, сосед! — крикнула тетка Таня и забарабанила кулаком в дверь с такой энергией, словно Домбровский горел.

Баженов наблюдал за нами из сада, иронически улыбаясь и покачивая головой.

К счастью, долго стучать не пришлось. Домбровский, видимо, не спал. Он открыл дверь — щурясь, в длинном, до пят, халате. Из комнаты тянуло запахами керосина и кислой капусты.

— Доброе утро, Станислав Любомирович, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответил он. И спросил: — Что случилось?

— Это правда, что был такой путешественник Маклухо-Миклай? — тетка Таня повела носом, словно принюхиваясь.

— Да, — не удивившись, кивнул Домбровский. — Миклухо-Маклай, Николай Николаевич, великий путешественник и ученый. В тысяча восемьсот семидесятом году на военном судне «Витязь» посетил северо-восточный берег Новой Гвинеи. Прожил там среди местных жителей — папуасов — пятнадцать месяцев. Узнал много интересного. А самое главное — дружелюбием и умным, тактичным поведением завоевал любовь и доверие аборигенов.

— Вы ей книжку покажите, — сказал я.

Тетка Таня, притихшая и даже несколько смущенная, вяло призналась:

— Я соседу и без книжки верю.

— Спасибо, — сказал Домбровский.

— Вам спасибо, — ответила тетка Таня. — Разбудили вас в такую рань… Так что спор у нас вышел по научному вопросу. Извините…

— Пожалуйста, пожалуйста, — заверил Домбровский. — По научным вопросам приходите в любое время.

— Вот спасибо, — обрадовалась тетка Таня и, шлепая галошами, засеменила к забору.

— Вы когда вернулись, Антон? — спросил учитель.

— Сегодня утром.

— Вас не было полтора месяца.

— Сорок дней, Станислав Любомирович.

— Сорок дней — это много. За сорок дней можно полмира посмотреть.

— Если больше ничего не делать.

Домбровский приподнял воротник халата, поежился. Наверное, ему было холодно.

— Кстати, что же собираетесь делать вы, Антон? Как думаете жить?

— После праздников пойду к товарищу Шакуну Валентину Сергеевичу. Он обещал меня на буксир устроить.

— До праздников еще ровно три дня.

— Я пойду после праздников, — повторил я.

— Будет время, заходите чай пить, — сказал учитель и закрыл за собой дверь.

Тетка Таня передала письмо от отца. Оно было недельной давности, датировалось концом октября.

«Я не знаю куды писать тибе с холодами ты перебродишь и возвернешься до дому я тоже возвернусь патаму здоровье мое поправляется и уже много дней не трясет есть надежда кагда вернешься иди к Шакуну но не в порт потому как тварь секретарша тибя не пустит к Шакуну а иди прямо домой привет передай живет он на улице Шмидта…»

Я распахнул и окна и двери. Комнаты ожили от света, от осени, сухой и ясной, с высоким-высоким небом. Виноград в саду был уже сорван. Постарался, конечно, дядя Прокоша. Сад был один на два дома, и когда обрывали фрукты, то делили поровну. Так было в прошлые годы. А сейчас делить было не с кем. Глухой оборвал виноград и надавил три, а может, и четыре бочки вина. Я никогда не бывал в его подвале. Подвал Глухого — святая святых.

Только в одном месте возле крыши, где росла высокая старая вишня и виноградные лозы взбирались по ней, как по лестнице, еще висели большие черные кисти с матовым отливом. Глухой, видимо, побоялся лезть к нам на крышу, потому что знал: дранка на крыше ненадежная, трухлявая.

Став на подоконник, я схватился за ветку вишни, подтянулся точно на турнике и через секунду сидел на дереве, окруженный спелым ароматным виноградом.

С дерева улица виднелась далеко: уползала на край неба с маленькими домиками, собачьим лаем, кудахтаньем кур, дымками печек, потому что, хотя день и стоял теплый, люди у нас уже с октября отказывались от примусов и керосинок, готовили еду на печах.

Я нарвал виноград в кепку. Кепку зажал в зубах и той же дорогой, через окно, вернулся в комнату.

— Значит, подавился старец чемоданом, — сказал Баженов. Он сидел на диване, закинув ногу за ногу, и курил. Когда он прошел в дом, я даже не заметил.

— Не чемоданом, а дровами, — поправил я.

— Как понять?

— Понимать надо буквально. На старца обрушился штабель дров, когда он попытался выкопать под ним ямку.

— Сдалась ему эта ямка, — Баженов взял из кепки кисть винограда.

— Сдалась.

— Ты серьезно?