Юрий Артемьев – Братья по крови (страница 11)

– А я видел, как тебе в башку целился другой мудак из маски-шоу, – со смехом сказал он.

– Выходит…

– Выходит, что не врут фантасты по поводу переселения душ.

– Расскажи мне подробно, что ты видишь перед собой? – спросил его я.

– Мальчишку лет четырнадцати.

– Я вижу то же самое.

Тем временем рыжего уже выволакивали на берег. Нас на плоту было только двое.

– А почему ты меня там, под водой, оттолкнул от себя?

– Потому что ты меня чуть не утопил.

– Это был ещё не я.

– Я когда пришёл в себя, то сам тонул, а ты меня утаскивал под воду всё глубже и глубже, вцепившись в руку. Я оттолкнул и вынырнул. Отдышался и снова нырнул. Ты уже утонул. Я тебя вытащил и откачал на плоту. Ты проблевался. А потом пошёл бить этого рыжего.

– Знаешь, а я, когда очнулся, увидел лишь, что меня какой-то пацан отталкивает, а я тону. А потом только плот, и всё.

– Выходит, что эти двое пацанов утонули, а мы заняли их место.

– Выходит, что так.

– Как я выгляжу? – снова спросил я.

– Рост метр шестьдесят. Славянская внешность. Светло-русые волосы. Лоб высокий. Серо-голубые глаза. Уши не лопоухие. Нос прямой. Телосложение худощавое. Но жилистый.

– Ты не поверишь, я вижу то же самое. С точностью до описанных тобою деталей.

– Мы что, братья? Или очень похожи?

– Те трое были разные. Рыжий, толстый и чернявый. Чернявый похож на армянского мальчика.

– Или еврейского. Да нет… скорее, армянин.

– Вот-вот. А мы как близнецы.

– Поплыли к берегу. Давай пока промолчим обо всём. Амнезию разыгрывать нет смысла. Думаю, что они нам сами всё расскажут, где мы и кто мы.

– Давай для начала выясним, мы братья или просто похожи.

– Давай.

– Слушай, Лёш! Я сейчас устрою небольшой скандальчик, чтобы их спровоцировать. Так они нам быстрее всё нужное разболтают. Если что, ты пока молчи и делай суровый вид. Можешь даже снова этому рыжему врезать как следует. Похоже, что ему это не помешает.

– Да не вопрос. Я тут недавно, а кулаки уже чешутся.

– Не переборщи! Они же дети…

Лёха усмехнулся. Улыбочка у него получилась какой-то зловещей.

И мы стали по очереди загребать доской, направляя плот к берегу. Нормальных вёсел не было, конечно же.

А на берегу вообще получилось шоу. Рыжий с ходу попытался наехать на Лёху, но, снова получив по морде, скулил, валяясь на травке, зажимая разбитый нос.

– До свадьбы заживёт! – пообещал ему я. – Если ты доживёшь до своей свадьбы, конечно.

Выяснить особо много не удалось. Из этих малолетних оболтусов хреновые получились информаторы. Так что вся информация, полученная мною, уместится всего в нескольких предложениях.

Сейчас лето одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Мы с Лёхой родные братья. Да к тому же близнецы. Родителей и других ближайших родственников у нас нет. Мы живём и учимся в школе-интернате. Фамилия, со слов этих мальчишек, у нас с братом немного странная – Тихий.

То, что мы в Москве, я уже и сам понял. Мы стояли на берегу Новоспасского пруда, а прямо перед нами на высоком холме раскинулся Новоспасский монастырь. Правда, купола его были облезлые, а креста на колокольне не было. Да и вся колокольня была облеплена лесами. Похоже, что там идёт ремонт или реставрация.

В своё время я работал недалеко от этого района. Так что местность эта мне вполне знакома. К тому же слева за забором располагалась та самая школа-интернат, в которой мы и жили теперь.

Осталось разобраться, куда делись наши родители. А если они куда-то делись, то не осталось ли нам от них хоть какое-то жильё. А то перспектива учиться и дальше в этом практически закрытом учреждении что-то не прельщает ни фига.

Но от наших нынешних собеседников больше никаких подробностей узнать не удастся. Поэтому дальнейший разговор с ними бесполезен.

Вся одежда мокрая. Хорошо ещё, что на дворе сейчас лето. Судя по всему, самое начало. Солнце уже жарит, а вода ещё холодновата для купания. Невдалеке какие-то старые тётки уже загорают. Но кроме нас, идиотов, никто не купается.

Мы с братом разделись до трусов. Своё шмотьё развесили на кустах для просушки. Трое ребят расположились чуть поодаль. Они тоже свои штаны с рубашками на кустах пристроили. Но сидели отдельно от нас. Похоже, что жёсткие беседы с применением физической силы в виде тычков и лёгких ударов произвели на них определённое впечатление. Как бы потом нам это боком не вышло.

– Как думаешь, Лёш, ближе к вечеру нам предъявят за то, что мы не за хрен собачий слегка побили этих «славных мальчиков»? – спросил я у Лёхи вполголоса.

– Судя по всему, да. Я ещё не разобрался толком, но, похоже, хоть нас тут и двое, мы занимаем не самое высокое место в местной иерархии. А рыжий и повыше меня, и покрупнее будет. Ладно, сейчас он испуган тем, что чуть не убил меня, да и тебя тоже. А к вечеру он оклемается и решит с нами поквитаться. Мы же его при пацанах побили, а значит, практически унизили или вовсе опустили. Он этого не простит. Старшаков подтянет для разборок или сам с дружками начнёт базары базарить. Хрен его знает. Но какую-нибудь бяку обязательно запланирует. И скорее всего, это будет сегодня вечером. Откладывать ему такое на потом – это всё равно что признать своё поражение.

– И что будем делать? Ну не калечить же парней.

– Боюсь, что придётся. По сколько нам сейчас лет? Тринадцать? Или уже четырнадцать? Помнишь же, что с четырнадцати можно и на нары загреметь.

– И до четырнадцати можно. В СССР вроде были ещё и закрытые спецшколы для малолеток.

– Что-то неохота…

– Сам не хочу. Поэтому будем бить больно, но аккуратно.

Я встал и перевернул нашу одежду, развешанную на кустах, чтобы быстрее просыхала со всех сторон.

– Как думаешь, Лёх, нам обязательно в этом интернате до совершеннолетия торчать?

– А что ты предлагаешь?

– Пока ничего… Так. Мысли вслух.

– Слышь, Саня. У меня какой-то шум в голове постоянно. Я не обращал внимания до этого. Думал, это последствия того, что я почти что утонул. Но шум как бы нарастает. Это как комар зудит, подлетая всё ближе и ближе.

– Ты приляг, отдохни. Может, это и правда из-за того, что ты воды нахлебался.

Лёшка откинулся на травке, подложив руку под голову, и закрыл глаза.

Чтобы чем-то занять себя, я стал проделывать всякие упражнения. Нормальный такой среднестатистический разминочный комплекс. Такой и в армии на зарядке делают, и в средней школе, и в спортивных секциях перед тем, как начать изучать уже всякие приёмы и удары.

Трое наших однокашников смотрели на меня с удивлением и нескрываемым интересом. Похоже, что для них занятие гимнастикой есть нечто принудительное. Типа когда на физкультуре в школе заставляют. Я и сам так в детстве думал. Но за последние годы, прожитые в той жизни, я уже привык так разминаться и не считал это таким уж ненужным действием. Но этим троим со стороны, видимо, казалось, что у меня просто крыша поехала. Иначе я бы точно не стал этим заниматься. Да… Прокол с моей стороны. Как бы они не обратили внимание на то, что мы с братом после купания в пруду сильно изменились. Ведь в интернате мы практически двадцать четыре часа находимся на глазах друг у друга. А значит, что уже давно всем известны привычки и предпочтения друг друга. Так что резкое изменение поведения, странные слова и поступки могут навести на ненужные мысли. Но следить за собой и не высовываться у нас с Лёхой не получится. Потому что мы ни хрена не знаем, как мы с «братом» вели себя раньше.

Так что неважно. Что бы мы с Лёшкой ни делали, мы всё равно будем делать всё не так, как братья делали до этого.

Я продолжил свои разминочные упражнения, не обращая никакого внимания на усиленный интерес ко мне со стороны. Даже как-то весело стало. Может, посмотрят-посмотрят да и передумают устраивать с нами вечерние разборки. Ведь ненормальных всегда опасаются. А судя по тому, как я себя сейчас веду, я явно слегка кукушкой поехал. А может, даже не слегка. Мало ли как там на меня повлияло утопление брата у меня на глазах.

Внезапно лежащий на земле Лёха вскрикнул и захрипел. Тело его свело судорогой и мелко-мелко затрясло. Что с ним? Эпилептический припадок? Что делать? Вспомнилось, что в припадке человек может себе язык откусить или сильно прикусить. Кажется, там рекомендовали вставить в зубы какую-нибудь палку или жгут из ткани. Срываю с куста свою рубашку. Быстро сворачиваю рукав рубашки и аккуратно разжимаю рот Лёшки, стараясь не совать пальцы промеж зубов, чтобы он мне их не откусил. Когда свёрнутый рукав мокрой рубашки занял своё место во рту брата, не давая тому кусать что попало, я стал удерживать тело Лёшки, чтобы оно не слишком дёргалось. Открытые глаза брата меня пугали. Зрачки закатились. Видны были только белки с прожилками кровеносных сосудов.

Из носа Лёхи потекла кровь. Но судороги тела стали не такими сильными, как было вначале, а после и вовсе прекратились. Лёшка, тяжело дыша, лежал на траве. Глаза его были ещё мутными, но постепенно приобретали осмысленный вид.

Он выплюнул изо рта изжёванный рукав моей рубашки, посмотрел на меня и сказал:

– Саня! Я всё вспомнил…

– Что вспомнил, брат?

– Кто мы… Откуда… И куда делись наши родители.

А потом голова Лёшки откинулась на землю, и он потерял сознание.

Глава шестая

Перекрёстки человеческих судеб