Юрий Аракчеев – Праздник (страница 6)

И после двух соло-шейков Орлова и Майи, услышав твист, Игорь и вывел на свободное пространство комнаты Валю. Он не был очень уверен в своих способностях танцора, но иногда, под настроение, у него получалось неплохо. И сейчас, почувствовав облегчение после скованности застолья, Игорь начал вдруг выкидывать такие фортели (надо сказать, что получалось это у него довольно изящно), что теперь другие, принявшиеся было за то же самое, остановились, отошли в сторонку, чтоб не мешать, и, почувствовав мастерство, ободряюще прихлопывали в ладоши, покрикивали. А Валя — ну что же за прелесть эта добрая Валя! — Валя вдруг тоже проявила неожиданный для нее самой талант в танце, так отличавшемся вроде бы от русского национального, и радостно было смотреть на столь смелое превращение ее, на истинно русскую терпимость и широту. Один полуботинок Игоря был слегка надорван по шву (он помнил это, но перед праздником было слишком много народу в обувных мастерских — Игорь так и не успел сходить, хотел зашить сам, но забыл, других же ботинок не было), взглянув же теперь на свои послушные веселые ноги, он увидел — и понял, что видят все! — но — вот странно-то! — не смутился, не остановился, не принял роль материально нуждающегося непризнанного поэта и не потерял динамичной пластичности. Вот она, сила искусства!

Когда же Александр Сергеевич Саничкин, сидевший все еще за столом (в сияющей, хотя и мглистой перспективе обозначалась уже буква «з»…), из-за стола увидел, что рядом с разгулявшейся его любимой супругой танцует на этот раз — и ловко, черт побери, танцует! — его душевный кумир поэт Игорь, Александр Сергеевич познал миг блаженства. Ревность — этот пакостный червь нечистых душою людей — никогда не мучила всерьез бригадира Саничкина, тем более в отношении к его простодушной супруге, и сейчас с наслаждением истинного ценителя всего талантливого (а тем более — недоступного) он встал, смотрел, лихо покрикивал, и — вот ведь хорошо-то как! — его пошатнувшаяся вера в Игоря разом восстановилась.

За твистом-соло последовал твист всеобщий, потом фокстрот, потом опять шейк, и наконец настало время для неторопливого танго.

11

О, танго, этот древний танец, пришедший к нам в умеренные широты из знойной страны, дозволенные осторожные объятия на виду у всех — и оттого еще более притягательные, рискованно-откровенные, сдержанно-страстные, опьяняющие — гибель для романтических, чувствительно настроенных натур!

Нет, несмотря на темпераментные, бойкие твисты и шейки и им подобные роки, никогда не умрет танго, этот старый танец, объединяющий людей хоть как-то, хоть ненадолго, хоть не совсем совершенными, но вполне надежными средствами.

О, это синхронное биение сблизившихся сердец, волнение крови, обманчивое и недолговременное!..

Вот когда наступил, наконец, час Марины и час Игоря, их единый, их общий час.

Удачный твист окончательно успокоил Игоря, все теперь казалось ему прекрасным, люди — добрыми (даже Орлов), Марина так восторженно посмотрела на него, когда он ее пригласил, тотчас приникла к нему своим трогательно-худеньким телом, танцевала так самозабвенно и упоенно, что Игорь окончательно растерял все свои роли, вырвался из-под власти самоанализа и стал вдруг просто самим собой.

Марина ощущала нечто похожее, ее тоже окончательно оставила прозаическая реальность, навязчивые воспоминания, — окружающее превратилось в какие-то коричневатые, живые и теплые волны, ритмично колышащиеся в такт музыке, по этим волнам Марина плыла, ее несло неизвестно куда…

Да, хорошо было Марине и Игорю в этот, внезапно так объединивший их миг, счастливый в равной степени для обоих, хорошо им было танцевать, не обращая на окружающих ровно никакого внимания — для них настали сейчас те минуты, которые, может быть, и составляют человеческую жизнь, если мерить ее не по внешним, видным всем, но далеко не всегда истинным результатам, а по какой-то другой, недоступной пока человеческому разумению, но, тем не менее, очень важной и нужной шкале, — хорошо им было парить на волнах их собственных чувств, подогретых действием известного еще древним химического вещества. Однако каково же было смотреть на эту неприличную и так больно ранящую честное, непорочное сердце девушки картину Зое? Каково было ей, забытой Игорем, не приглашенной на танец никем, стоять в углу, смотреть, видеть, чувствовать, как жгучая обида половодьем затопляет ее незаслуженно оскорбленную душу, как обида эта жжет все больше, из жидкости обращается в пар, а вот уже вместо желтых его клубов растут и мечутся, лижут сердце багровые языки ревности?.. Нет, она никогда не думала, что Игорь так жестоко оскорбит ее, так плохо поступит с ней: пригласит, заставит выпить две рюмки водки, а сам потом будет так бесстыдно, так нечестно, на глазах у всех танцевать с другой девушкой — в то время, как она, Зоя, будет стоять в углу и смотреть.

Чувствуя, что вот-вот расплачется, Зоя вышла в другую комнату и села на диван, заметив, что все как-то немножечко плывет у нее перед глазами. Хотелось плакать, а слез не было. «Ну и слава богу, — подумала Зоя, — а то бы краска еще…» Ой, ей все-таки очень нравился Игорь, — сейчас особенно! — она даже жалела, что не приняла его приглашение тогда, когда он позвал ее к себе в гости — может быть, он за то ей и мстит, танцуя с Мариной? И Зое стало мучительно жалко себя, она даже подумала, что если сейчас появятся слезы — пусть! Она не будет их вытирать, пусть все видят…

Тут в комнату вошла Лариса. Большие, красивые глаза Ларисы уже катастрофически блестели от слез. Чего она боялась, то и случилось. Ее Генка, Генка, которого она так берегла, для которого ничего не жалела, которого согласна была бы, может быть, оберегать всю жизнь — как мать, как любящая сестра и как женщина (одновременно), — он, по которому она так исстрадалась, он так и норовил смотреть по сторонам, когда они за столом сидели. И недаром. Сейчас он уже танцевал с Вероникой, этой разбитной красоткой, которая принесла с собой бутылку «Праздничной» и сама же ее почти всю и выпила! И как танцевал… Нет, будь у Ларисы мина, она, не задумываясь, подорвала бы сейчас всю квартиру, весь дом, пусть и погибла бы вместе со всеми, черт с ними. Глаза выцарапать этой шлюхе, что ли?

Так думала Лариса, входя в комнату, где уже сидела Зоя, обуреваемая похожими, хотя и не столь бесчеловечными мыслями.

— Где Игорь? — спросила Зоя, устремив на Ларису свои пока еще сухие глаза.

— Танцует, где… — ответила Лариса и, вспомнив, что он танцует не с кем-нибудь, а с этой хорошенькой блондинкой Мариной и вряд ли помнит сейчас о Зое, почувствовала себя почему-то легче.

Да верно: Игорь уже второй раз танцевал с Мариной — второе подряд танго, — пластинка была долгоиграющая, и им даже отходить друг от друга не надо было, переждать короткую паузу, и все. Не пьяневший за столом, он теперь испытывал головокружение, и головокружение это было, конечно, приятным.

Вот они — светлые часы (вернее — минуты), которых он так давно, так мучительно ждал. Он боялся взглянуть Марине в лицо и — разрушить, боялся, хотя догадывался, почти уверен был, что и для нее это тоже минуты светлые, из немногих — догадывался, но боялся, потому что не только слова, но и взгляды, бывает, лгут.

«Одной любви музы́ка уступает, но и любовь — мелодия», — сказал великий поэт. О да, мелодия, и что с того, что эта мелодия лишь едва-едва зазвучала для Марины и Игоря, что с того, что лишь первые робкие звуки возникли? Они возникли — и это главное, и, может быть, именно эти первые чистые ноты могли бы сделать многое, очень многое — ведь разрушают же зеленые хрупкие ростки тяжелую толщу асфальта. Похожее, хотя, может быть, и требующее для описания других слов чувствовала сейчас и Марина. Да, хорошо им было друг с другом, можно даже сказать — прекрасно…

Испытывая немыслимое, едва переносимое волнение, Геннадий танцевал с Вероникой. С тех пор как он, растерявшись после ее прихода, в три приема опорожнил наполовину выпитую бутылку, которая очень быстро попалась ему на глаза (после чего как-то по-крабьи, боком, поплыла мимо ваза с салатом), — с тех пор он почти сумел взять себя в руки — так, что даже решился пригласить Веронику на танец, — и на ногах держался довольно уверенно. Хотя теряющий остроту аналитический ум юриста и подсказывал ему, что если все же произойдет оно — мгновенное отключение, — то виной тому будет самая последняя, конечно же, лишняя рюмка. Вот ведь уже почти удалось ему с помощью прекрасного средства побороть проклятую скованность, добился он этого. Добился и рад был до смерти, но с горечью чувствовал, однако, что перестарался, пожалуй, потому что в голове мутится неудержимо и заплясали странные какие-то видения. И навернулись на глаза удалого самбиста слезы, и понял он, что вот-вот произойдет оно — ах, ну как же не вовремя! — произойдет оно, мгновенное отключение. А происходило оно обычно сразу — словно кто-то гасил свет и задергивал занавес, и, оставаясь на ногах, даже разговаривая, Геннадий ничего потом не мог вспомнить. Помог ему, помог поначалу дьявол, заключенный в прозрачной жидкости, но — не надолго, высокую цену за помощь взял, душу Геннадия в бесчувствие умыкнул…