Юрий Аракчеев – Праздник (страница 3)

Всем без исключения — и девушкам всем — налили по стопке для начала, и хотя Зоя, а потом и Валя принялись было возражать и отнекиваться, Александр Сергеевич так посмотрел на них, что они тотчас покорно примолкли. Едва лишь наполнили холодной — только что из холодильника — божественной влагой (серебряные пузырьки, когда наливаешь, в каждой рюмочке так и скачут!), — только лишь наполнили божественным эликсиром этим последнюю стопку — как раздался пронзительный, требовательный, нетерпеливый звонок, перекрывший довольно громкий уже установившийся шум.

Валя побежала открыть, притихли все за столом, и, как Александр Сергеевич и ждал, это оказалась шестая пара. Теперь, слава богу, все были в сборе.

Задержавшись лишь на одну минуту в прихожей, вновь пришедшие вышли к столу, ко всем, чуть смущенные своим опозданием, оживленные улицей, а хозяин дома имел к ним уже почти родственные чувства. Как, впрочем, и ко всем, уютно расположившимся сейчас за его богато уставленным всякими разносолами столом.

Валин друг детства, Давид, был молодой человек лет тридцати-тридцати двух, лысоватый, улыбчивый, с мягким каплеобразным носом, чувственным ртом и белыми чистыми зубами. Лицо его улыбалось как-то все разом — не только губы, глаза и щеки, а и лоб, и подбородок, и переносица, и виски, и, кажется, даже уши. И столько доброжелательности, столько душевного здоровья и радости жизни было в этом лице, что, глядя на него, просто нельзя было не улыбнуться. И как по команде заулыбался весь стол — и мужчины, и девушки… Когда же из-за его спины вышло и показалось во всей своей молодости и во всей неискушенной прелести своей — словно бы все озаренное не только светом люстры, по и еще каким-то дополнительным, неизвестно откуда взявшимся светом, — золотоволосое, сероглазое, тоже приветливо улыбающееся, всеми силами пытающееся скрыть свое смущение, юное существо лет восемнадцати — кое-кто из сидевших за столом тихонько ахнул, признавая тем самым восхождение на престол новой королевы и падение предшествующей ей, Майи.

Новую королеву звали Олей. Смущенно улыбаясь, она села, а Александр Сергеевич, словно коварный, всюду проникающий — но веселый, черт побери! — этакий Азазелло, выдвинулся из-за ее спины и чуть дрожащей рукою наполнил ледяной, божественно сверкающей жидкостью ее большую рюмку. Рюмка тотчас вспотела, а нежная королева подняла ресницы и вопросительно взглянула на своего спутника, Давида. Давид кивнул, и она успокоилась.

Пора было произносить первый тост.

Еще неизвестно было, кто это сделает, и в напряженном ожидании, растягивая этот блаженный миг, каждый отдался созерцанию стоящего на столе, но и не только созерцанию. Кавалеры, ощутив себя в полной мере мужчинами — особенно после прихода Оли, — принялись ухаживать за дамами.

— О, а нас тринадцать! — вскрикнула вдруг Майя.

— Тринадцать? Да-да, вот ведь как, надо же, — удивилась и Марина, которая, кажется, начала приходить в себя и наполовину была уже своими мыслями здесь, а не в каких-то посторонних местах. — Это нехорошо, что тринадцать, — добавила она почему-то грустно.

— Кто же Христос? — неожиданно спросил Орлов и, улыбаясь, взглянул на Игоря.

— Христос-то ладно, — спокойно отпарировал Игорь. — Кто Иуда? Вот что знать бы…

— Ну ладно, апостолы, — прервал затянувшуюся, по его мнению, дискуссию Александр Сергеевич. — Ближе к делу.

6

Действительно, пора было переходить ближе к делу.

Кто-то должен был произнести первый тост. Как всегда, кто-то должен был взять на себя первый шаг, бросить клич и возглавить.

Кто?

Прекрасны эти минуты всеобщего ожидания, когда каждый медлит слегка — не только от нерешительности, — прежде чем вступить на палубу расцвеченного праздничными фонарями, готового к приему смущенных, неловких пока еще, слегка неуверенных пассажиров Корабля Веселья.

И каждый хотя и делал вид, что оглядывается, присматривается, ухаживает, благодарит, все же был прежде занят собой. Не только девушки, но и мужчины. Мужчины даже особенно. Кому-то ведь надо начать. Так, может быть, я сам возьму и скажу? Возьму сейчас рюмку — вот так, поудобнее, — встану и — скажу. Вот так, запросто. А что? Пусть все выпьют… Вот только что я скажу?

И приятное легкое волнение заставляло сильнее биться нетерпеливо рвущееся к инициативе сердце…

Однако что-то мешало вот так просто встать и сказать.

Ну! Кто же? Кто?

Александру Сергеевичу Саничкину было встать неудобно — хозяин дома все-таки. Нельзя подавлять инициативу гостей. Тем более что здесь есть Орлов, есть Игорь. Да ведь и говорить-то он, Александр Сергеевич, не очень умеет…

Виктор-2 тоже мог полагаться на свою решительность разве что лишь в мечтах. Давид, войдя, не успел еще осмотреться и приспособиться. Геннадий был занят совсем не тем — подготавливая почву для Карнавала, он систематически посматривал то на Майю, то на Марину, не забывая и о хозяйке дома, Вале, стараясь, правда, при этом, чтобы ни о чем не догадывалась Лариса, — а потому неестественно громко и дотошно расспрашивал ее, что положить, чего она еще хочет, прямо-таки окружил ее шумной заботой.

Оставались действительно Орлов и Игорь.

Сев за стол рядом с Зоей, оглядевшись и с тоской увидев, что все девушки сегодня подобрались ничего себе — все, за исключением, может быть, лишь его собственной, Зои… — Игорь расстроился, забыл роль, а когда вспомнил и принялся ухаживать за своей дамой — увы, Зоей, — стараясь сначала выполнить этот свой долг, а потом уже встать и сказать первый тост — было поздно.

Потому что с рюмкой в руке уже встал сосредоточенный и энергичный Виктор Орлов.

Все притихли, увидев поднявшегося на своем месте Орлова, импозантного, в больших заметных очках, с пышными волнистыми волосами, в которых чуть-чуть поблескивала седина. А Виктор, подождав, пока все окончательно стихнут, улыбнулся, отчего опять слегка разошлись тонкие усики его, и заговорил. Он произнес длинный, выспренний, высокопарный и, честно говоря, пошловатый тост — говоря, он внимательно наблюдал за реакцией слушателей — и по выражению лиц Майи, Сашки, Давида, Марины, Оли — даже Оли! — понял, что взял верный, единственно правильный тон — они очень мило и кокетливо улыбались. Правда, Игоря, кажется, тост покоробил, но — одного Игоря.

Все встали, чтобы по старому русскому обычаю чокнуться, а Майя, чокаясь и, видимо, все еще осмысливая тост, даже слегка взвизгнула от радости.

Выпили.

Выпили, сели, застучали, молча, вилками, ножами, серьезные, собранные, погруженные в себя в этот момент всеобщего обязательного разбега, понимающие, что нет уже пути назад, впереди — хмель, и уже в глубинах каждого организма решалось теперь, что будет дальше, как сложится жизнь этого стихийно собравшегося, неизвестно пока, чьими волей и разумом направляемого коллектива. И каждый чувствовал уже себя частичкой целого, хотя никто не знал, разумеется, какая роль отведена именно ему. И приятными своей загадочностью, своей неопределенностью, своей грядущей раскованностью были для каждого эти минуты.

7

В тот самый момент, когда после звонка, зазвучавшего так некстати для Ларисы с Геннадием, открыли дверь, и квартира наполнилась шумом, произведенным Майей, а затем в этот праздничный шум начали вступать и другие — в тот самый момент Марина словно опомнилась. Тягучая паутина мыслей, связанных с дочкой Наташкой, с Борисом, этим непутевым любовником, с бывшим мужем, который прислал под праздник столь неожиданное письмо, — тягучая паутина вообще всей Марининой жизни последних лет вдруг таинственным образом прорвалась. Она почувствовала, что голоса вокруг стали звонче и четче, лица приятней, а свет в большой комнате ярче. Через некоторое время ей стало даже весело. Она включила радиолу, почему-то молчавшую до сих пор, поставила самую быструю и отчаянную пластинку из всех, что могла найти у Сашки, и, сдержанно оглядываясь, открывала для себя комнатный мир. Она заметила взгляды, которые бросал на нее интеллигент в очках, которого звали Виктором, и, что гораздо приятнее, явный интерес, который проявлял к ней другой человек — Игорь. Чем чаще она смотрела на Игоря, тем больше он ей нравился. Сашка говорил ей, что Игорь пишет стихи, и она почему-то не сомневалась теперь, что стихи у него хорошие… Но вслед за коротким просветлением Марину сразил новый, еще более мучительный, чем раньше, приступ грусти. Кому нужна она, Марина, со своим бывшим неудачным замужеством, со своей нескладной изломанной жизнью, с Наташкой? И когда сели за стол, Марина внезапно встала, вышла на кухню и там сказала Вале, что хочет сегодня напиться. Сашка был тут как тут, он ничего не понял, конечно, но обрадовался и поставил Марине самую большую рюмку. Тост Орлова внутренне покоробил ее, однако она сделала веселое лицо, первая чокнулась с Виктором, а потом и с Майей и, выпив холодную терпкую гадость, почти тотчас почувствовала, как хмель размягчает ее — ее словно бы подхватили теплые волны…

Да, хмель начал вступать в свои вековые права.

Очень быстро сразил он и Зою. Честное, немудрящее существо ее словно бы на миг растерялось в недоумении — Зоя вообще очень редко пила, здесь же, судя по всему, это было необходимо, к тому же на нее наверняка бы обиделся Игорь, да и Сашка очень уж нажимал, а потому Зоя прижмурилась, затаила дыхание, напрягла горло и — вылила в себя целую рюмку словно бы сжиженного лабораторного кислорода и после первых мгновений страха перед содеянным почувствовала, что ничего апокалипсического в этом нет, а нежное тепло, которое явилось вслед за жутковатым загадочным холодом, очень даже понравилось ей. Большие карие глаза Зои, подведенные карандашом, кощунственно заблестели…