Юрий Андреев – Наследник (страница 8)
«Наконец, она сообщила что-то путное», — подумал Захарыч. Он прекрасно помнил, что даже в прежние, благополучные времена, Женька ни разу не сделал попытки выучиться водить.
— Зачем мне это? — всякий раз возражал он тому же Николаю, в ответ на предложение пройти курсы и получить права. — Дачу строить не собираюсь, работа в двух шагах, а в остальном — колёса только закрепощают свободного человека…
— Вы ничего не путаете? — настороженно поинтересовался Захарыч.
— Нет, нет, дочка тоже подтверждала, что ездила с отцом несколько раз, — испуганно возразила Алевтина и осеклась.
«Ощущение такое, словно, отвечая, она думает: как бы лишнего не сболтнуть, — решил подполковник. — Однако для первой встречи вполне достаточно», — и, откланявшись, поспешил на свежий воздух.
«Как время людей переиначивает. Какая — такая нужда заставила Женьку за руль сесть?» — думал он по дороге.
VIII
На пороге кризисной поры среднего возраста, после долгих безуспешных попыток внести самостоятельный вклад в мировую научную мысль, Плескову улыбнулась удача. Случайно подвернувшаяся оказия в виде небольшой актуальной разработки, уведённой из Академии вместе с начинающим автором, сделала своё дело. Скоро Женька поверил сам, а главное, легко убедил окружающих, что все годы терзался сходными проблемами, и теперь имеет полное моральное право на соавторство. Расправив плечи во всю ширь и демонстрируя пренебрежение к старым авторитетам, он на заседаниях кафедры подолгу с охотой распространялся о новой, передовой науке, с усмешкой поглядывая на погрязших в рутине сверстников. Вернувшийся из-за границы дядя Саша поддержал на учёном совете начинания своего ученика, организовав для него проблемную лабораторию. Ничто не предвещало грядущих бурь. Ведомая недремлющим оком Алевтины, семейная лодка лениво скользила по мелководным будням. Частокол стремительно возраставших потребностей надёжно заслонял от страстей, кипевших где-то вдалеке на житейских стремнинах.
Единственное, что смущало — унизительное чувство неполноценности, возникавшее всякий раз при обсуждениях хода работ. Признаться, что схваченная ноша не по плечу, не позволяли амбиции, и Плесков под различными предлогами тянул. «Молодым некуда деться, — мелькали успокаивающие мысли. — Покочевряжившись для порядка, они выложат результаты на блюдечке»… Но сотрудники пошли на принцип и опубликовали их сами. Закусив удила, Женька кинулся к дяде Саше, и смутьянов уволили.
Казалось, новые сотрудники из вчерашних студентов быстро доведут до ума поставленные задачи. Однако, непонятно почему, работа не двигалась, в группе началась чехарда, и Женька не заметил, как остался один.
Тут подоспела горбачёвская весна.…
Воспользовавшись всеобщим ожиданием скорых перемен, великовозрастные комсомольцы развязали в институте кампанию против старых профессоров. Обозлённый на весь мир, Плесков с головой окунулся в жизнь местной оппозиции и объявил крестовый поход заведующему кафедрой. Неизвестно, как бы далеко всё зашло, если бы не известие о внезапной кончине отца. Узенькая полоска телеграммы погасила радужные краски раннего утра, перекрасив окружающий мир в чёрно-серые тона.
В последние годы они с отцом виделись нечасто. Обычно Плесков-старший наезжал в столицу на день-два по важным делам и всегда останавливался в солидной гостинице в центре. Сына с невесткой и внуками он навещал в каждый приезд, никогда подолгу не засиживаясь. Но Женька всегда ощущал за спиной его молчаливую поддержку.
Теперь проявилась вся зыбкость почвы, на которой Плесков когда-то успешно произрос. Сначала под вздорным предлогом на учёном совете закрыли его тему, а затем, в кулуарах, и вовсе стали поговаривать о присвоении чужих работ. Неизвестно, чем бы всё закончилось, но вслед за перестроечной эйфорией последовал развал страны, и через небольшое время в институте наступила пора полного безденежья.
Осознав, что мечты стать профессоршей окончательно накрылись медным тазом, Алевтина при поддержке матушки незамедлительно перешла в атаку. Как-то ранним утром Женька нечаянно подслушал их беседу.
— Шляется по ночам неизвестно где, и потом разлёживается всё утро. Благо бы от этого хоть какой прок был. А ты горбатишься, каждый божий день через полгорода на работу вынуждена ездить на общественном транспорте.
— И что мне делать? — плачущим тоном ответила Алевтина.
— Я от соседки слышала: из их института многие в Америке уже давно. Пусть едет, нечего даром хлеб есть. Мы без этого чуда проживём как-нибудь, не такое видели…
«Будто так просто, бросить всё и уехать за тридевять земель, когда тебе уже за сорок, — с горечью подумал Женька. — Неужели Алевтина не понимает, что неразбериха скоро кончится, надо только подождать немного»…
Дядя Саша хранил гробовое молчание, на кафедре ему урезали часы, и скоро Алевтина с матушкой выставили Женьку со скандалом за дверь. Лишившись почвенной подпитки, Плесков стал стремительно опускаться на дно. В это критический момент Тома, разыскав своего бывшего возлюбленного в одном из закутков кафедры, единственная протянула руку.
— Нечего без толку ждать у моря погоды, — заявила она непререкаемым тоном. — Моим знакомым срочно нужно посторожить зимнюю дачу. Это недалеко, по Белорусской дороге, вот адрес. Собирайся завтра же, а я иногда буду навещать тебя.
— А как же институт? — попробовал возразить Женька. — Оттуда очень далеко ездить.
— Напиши заявление, пока сами не уволили, — посоветовала Тома. — Если нужны деньги, могу ссудить на первое время.
Плесков благодарно улыбнулся и покачал головой.
В ту зиму особых холодов в ближнем Подмосковье не было. Первое время Женьке даже нравилось ощущать себя парией. Осознание факта, что мосты сожжены, а дома и в институте больше не ждут, странным образом согревало душу. Правда, размышлять на эти темы особо не приходилось. Газовое отопление в доме зимой не работало. Раз в два дня он по утрам махал старым колуном, разнося в щепы заготовленные с лета хозяйские поленья, и потихоньку протапливал ими печь. Когда от пышущих жаром стенок становилось нечем дышать, он, чтоб не выпустить тепло, прикрывал заслонку и выходил на участок, вырядившись в потёртый серый ватник и соседские валенки с глубокими галошами. Денег у Женьки было в обрез. Приходилось потихоньку тратить причитавшиеся за давние публикации доллары, которые удалось выцарапать у банка при развале Союза. Пару лет Плесков берёг их, как зеницу ока, втайне от Алевтины, а при отъезде честно оставил ей половину заначки. Выбор продуктов в магазинчике на окраине посёлка был невелик: кирпичи душистого серого хлеба, выпекаемого невдалеке в солдатской пекарне, задубелые брикеты гречневого концентрата, которые половину суток приходилось размачивать в воде, и неизбежная килька в томате.
Вечерам фонари скупо освещали единственную поселковую улицу, оставляя на участках непролазную темь. О горячительном пришлось сразу забыть. Сидя у заснеженного окна террасы с кружкой крепчайшего чаю и поглядывая на сверкающие в морозном небе алмазы недоступных звёзд, Плесков механически крутил ручку в круглосуточно работавшей «Спидоле» и вспоминал заснеженный уральский городок, отцовский трофейный «Телефункен» и разговор с матушкой. «Ты наш старший сын — наследник, — сказала она тогда.… Почему это наследие оказалось таким горьким?»
На соседнем участке, где хозяева проживали постоянно, имелся работающий телефон. Раза два в неделю Тома загодя звонком извещала о своём приезде, и поутру Женька встречал её на платформе. После задымленной Москвы морозный воздух полустанка пьянил. Неспешно прогуливаясь по заснеженной просеке, Тома пересказывала последние институтские новости. В поселковом магазине они покупали бутылку грузинского сухого вина, завезённого в эти края в незапамятные времена, а потом спешили в натопленное с вечера жилище и накрывали праздничный стол. Сблизившись вновь с бывшим возлюбленным, Тома бессознательно хотела вернуть хоть частицу утраченного когда-то чувства. Да и угасающая плоть постоянно напоминала о себе, внося сумятицу в размеренное бытие.
Кто знает, возможно ли снова вступить в реку, если заросшие берега до неузнаваемости изменили её.…
Но Тома не спешила, сознавая, что память сердца для мужчин значит мало, и любят они в основном глазами. Иссушавшие прежде объятья с поцелуями сводились теперь к неспешным ласкам, а в неизбежных за этим обоюдных, более интимных порывах, она старалась сдерживать себя и, по возможности, не обнажалась полностью. Да и Женьку жизнь потрепала: после вспыхивающей, подобно сырой спичке, близости он сразу засыпал, по-детски приткнувшись к её плечу.
Постепенно размеренно — неторопливая жизнь на морозном воздухе и тишина вернули ему прежнее состояние. Плесков всё чаще тосковал по детям и оставленной работе…
Однажды Тома обратила внимание на стопку исписанных листков.
— Ты что, в воспоминания ударился? — поинтересовалась она шутливо. — Женька отрицательно покачал головой. — Ну не сердись, покажи лучше, пишешь о чём.
Усадив к себе на колени, Плесков обнял её за плечи:
— Времени свободного выше крыши, и я задумываться стал: физике всего-то лет сто. Чем же до этого свой ум люди тешили? — По звёздам судьбу пытались угадать, попутно астрономию создали.