Юрий Андреев – История и миф (страница 62)

Впрочем, уже Гомер помещает Атласа (в «Одиссее» — Od. 1,48 слл.) где-то очень далеко от мест человеческого обитания, хотя и трудно сказать, где именно. Атлас здесь уже подпирает небесный свод или, как буквально сказано, держит огромные столбы, разделяющие небо и землю. Дочерью Атласа, согласно Гомеру, была нимфа Калипсо, удерживавшая Одиссея на своем острове (и дочь, и отец характеризуются поэтом как чародеи. Соответственно Атлас назван здесь ολοόφρων, что можно понять либо как «всезнающий», либо как «зло замышляющий кознодей»). Остров Калипсо Гомер называет «пупом моря», очевидно, имея в виду его центральное положение по отношению ко всем другим островам и побережьям. Вообще говоря, это хорошо согласуется с предполагаемым положением Атласа не где-то на краю земного диска, а, наоборот, в самом его центре, если исходить из того, что он был единственной опорой небесного свода, хотя уже Гесиод в «Теогонии» (517–519) ставит его на краю земли.

Очевидно, название «Атлантическое море» появилось на древнегреческих картах мира лишь тогда, когда греки достаточно хорошо изучили все Западное Средиземноморье и открыли выход в океан через Гибралтарский пролив. Сейчас трудно сказать, когда именно это произошло. Точно так же мы не знаем и когда было установлено местоположение Атласа на крайней западной оконечности Ливийского материка неподалеку от побережья океана. Во всяком случае, это произошло задолго до того, как были написаны платоновские диалоги «Тимей» и «Критий». Первым античным автором, у которого мы встречаем название «Атлантическое море», был Геродот, хотя отсюда, конечно, не следует, что он же впервые ввел его в употребление. Это мог сделать и Гекатей Милетский, и кто-нибудь другой из числа его предшественников. Геродот вроде бы ничего еще не знает об острове Атлантида, но ему уже известно племя атлантов, обитающее в оазисе в пустыне, лежащей далеко на запад от Египта.

Атлантами этот народ назывался, если верить Геродоту, по горе Атлас, находившейся в населенной ими местности. Геродот еще верит в то, что Атлас действительно был столпом, поддерживающим небо, хотя уже и не человекообразным титаном. «Как и подобает такому столпу, — пишет историк, — он узок, совершенно круглый и так высок, что вершина его никогда не бывает видна».

Платон, несомненно, знал то, что рассказывали его предшественники об Атласе, атлантах и Атлантическом море. Однако свою Атлантиду он решил вынести за пределы более или менее изученного греками средиземноморского мира и даже не захотел оставить ее на крайнем западе Африки, о которой Геродот, как это видно из его рассказа, имел лишь самые смутные и неясные представления. Что его побудило к этому? Объяснения могут быть различными. Если предположить, что Платон, как он сам это утверждает, использовал какую-то древнюю традицию, восходящую по крайней мере к VI в. до н. э., то в этой традиции Атлантида действительно могла быть островом, а не частью материка. А так как для размещения большого и могущественного государства, каким философ представлял себе Атлантиду, нужна была достаточно внушительная территория — такая, какой не обладал ни один из островов Средиземноморья, Платон счел за лучшее вынести свой остров за пределы Средиземного моря на просторы Атлантики. Только здесь и мог поместиться этот остров, превышающий своими размерами, как утверждает Платон в «Тимее», Ливию и Азию вместе взятые.

Возможно и еще одно объяснение. Уже давно замечено, что война между Афинами и Атлантидой в описании Платона отдаленно напоминает некоторые центральные эпизоды в истории греко-персидских войн, например нашествие Ксеркса на Элладу. Можно предположить поэтому, что философ строил свой рассказ по принципу, если можно так выразиться, «исторической симметрии». В войне с персами афинянам и всем остальным грекам угрожала опасность с востока, в войне с атлантами — с запада. В первом случае афиняне дали отпор огромной сухопутной державе, во втором еще более огромной морской империи. В главном эти две истории как бы повторяют друг друга. В обоих случаях афиняне одерживают решительную победу над чужеземными пришельцами и спасают от порабощения не только самих себя, но и всю остальную Элладу.

Наконец, если все же допустить, что в глубине души Платон сознавал, что он пишет не историю в строгом смысле этого слова, а нечто вроде фантастического романа (позднее мы еще специально вернемся к этому вопросу), то вполне естественным было бы его стремление перенести описываемые им события, а главное, саму придуманную им державу атлантов как можно дальше за пределы обжитой греками ойкумены, куда-нибудь на край света, где могло произойти все что угодно и даже целый материк мог исчезнуть в глубинах океана, не оставив никаких или почти никаких следов. В этом случае Платон поступил бы вполне логично, как и до сих пор еще поступают писатели-фантасты, перенося действие своих произведений куда-нибудь подальше от проторенных человеком путей, например в глубины Вселенной, на другие планеты, так как на самой Земле места для сказочных происшествий уже почти не осталось.

Поистине фантастическая грандиозность событий, описываемых в «Тимее» и «Критии», всегда отпугивала от рассказа Платона трезво мыслящих ученых. Первым из них был, как я уже говорил прежде, Аристотель. Но у него нашлось немало последователей уже в наше время. В основном это были, как нетрудно догадаться, знатоки древней истории и знатоки самого платоновского творчества — филологи-классики. Все они подходили к оценке мифа об Атлантиде, разумеется, совсем с иными критериями, нежели блестящие дилетанты вроде Доннелли, Спенса или Д. С. Мережковского. Их поражала историческая и географическая несуразность целого ряда важных деталей в повествовании Платона.

Огромное расстояние, отделяющее Атлантиду от Аттики и вообще от Греции, казалось бы, уже должно было сделать невозможным прямое столкновение между этими двумя народами. Немыслимой кажется хронология платоновского рассказа. Атлантида, по его словам, погибла за 9 тыс. лет до посещения Египта Солоном. Невозможно представить себе высокоразвитую цивилизацию, основанную на широком использовании разных металлов, знакомую с кораблестроением, градостроением, письменностью, законами, государственными учреждениями, возникшую в то время, когда все остальное человечество еще прозябало во мраке первобытной дикости, если, конечно, не допустить, что создателями цивилизации атлантов были пришельцы из космоса (весьма популярная сейчас теория, на которой мы, однако, не будем задерживаться).

Виднейший советский атлантолог Η. Ф. Жиров пытается как-то сгладить этот контраст между высокой культурой атлантов и дикостью всего остального человечества. Для этого он, с одной стороны, стремится доказать, что на самом деле культура атлантов была не такой уж высокой (с этой целью он помещает ее в эпоху халколита или энеолита, т. е. время перехода от камня к металлу, и пытается связать с так называемыми мегалитическими культурами Западной Европы и Северной Африки), с другой же стороны, пытается подтянуть дату рождения древнейших цивилизаций Евразии и Центральной Америки к предполагаемому времени существования Атлантиды. Как та, так и другая операции не обходятся без весьма рискованных хронологических натяжек. С текстом платоновских диалогов Жиров обращается весьма произвольно, полагая, что в них можно легко и просто отделить элементы вымысла и фантастики от элементов исторической реальности. Для этого, дескать, надо только строго придерживаться метода последовательного исключения всего маловероятного и так до тех пор, пока не получим некую квинтэссенцию мира, которая непременно должна заключать в себе вполне правдоподобную историческую истину. Жиров забывает упомянуть лишь о том, что этот метод, который он для большей авторитетности объявляет методом, свойственным точным наукам, существует уже очень давно. Им блестяще пользовались уже самые первые греческие историки, приходя подчас к совершенно удивительным результатам. Так, один из логографов — Акусилай Аргосский, тщательно проанализировав миф о похищении Европы и устранив из него маловероятное сообщение о превращении Зевса в быка, остановился на более правдоподобной версии, согласно которой Европа была похищена дрессированным быком, специально обученным и подосланным Зевсом.

Рассуждая примерно в том же духе, что и Акусилай, Жиров решительно рассекает платоновский миф на две части. Одна часть — описание праафинского государства — отбрасывается им как явная утопия, отражающая политические взгляды Платона и ничего более. Другая часть — описание Атлантиды, хотя и с некоторыми оговорками о том, что Платон и здесь тоже мог дать волю своей фантазии, принимается за подлинное историческое ядро всего рассказа. Что касается самой фабулы, соединяющей эти две темы — предания о войне между древними Афинами и Атлантидой, — то тут Жиров твердо уверен, что никакой такой войны быть не могло, а появилась она лишь потому, что ее придумали хитрые египетские жрецы для того, чтобы убедить Солона в необходимости союза между Египетским царством и Афинами. Вот так легко и просто, оказывается, распутываются все узлы, завязанные гениальным философом в его диалогах. Надеюсь, вы понимаете, что эта простота — не более чем обманчивая видимость, которой может поддаться лишь такой неопытный историк, как почтенный Николай Феодосьевич.