Юрий Андреев – История и миф (страница 48)

Таким образом, утверждение Фукидида о борьбе Миноса с финикийскими пиратами можно считать лишенным сколько-нибудь серьезной исторической ценности.

После крушения микенской цивилизации контакты Греции с Востоком на долгое время прерываются. На рубеже XIII–XII вв. финикийские города серьезно пострадали от так называемого нашествия народов моря. На протяжении всего XII в. обстановка в стране оставалась крайне неустойчивой и не благоприятствовала развитию торговли. Ситуация изменилась в лучшую сторону только к началу XI в. В это время, очевидно, прекратились передвижения варварских племен через сирофиникийское побережье. Важнейшие державы II тыс. до н. э. (Египет, Вавилонское царство, Ассирия, Хеттское царство), которые до этого сдерживали рост финикийских городов, теперь или вообще перестали существовать (как Хеттское царство), или же были сильно ослаблены и не могли активно вмешиваться во внутренние дела Финикии. Именно в этот период финикийцы начали понемногу осваивать сначала Восточное, а затем и Западное Средиземноморье. Однако Греция, по-видимому, долгое время оставалась в стороне от их морских путей. Очевидно, страна эта не имела в то время для финикийцев особой привлекательности: здесь не было ни богатых природных ресурсов, ни процветающих государств, в которых могли бы найти широкий сбыт изделия восточных ремесленников, которые финикийские корабли развозили по всему свету. Вплоть до начала VIII в. Греция находилась в состоянии экономической депрессии. Население ее резко сократилось по сравнению с микенской эпохой. Отсутствовали сколько-нибудь значительные торговые и ремесленные центры. Все это, по-видимому, отпугивало финикийцев, и долгое время их продвижение в эту сторону ограничивалось Кипром. Лишь в конце IX в. в греческих некрополях появляются первые, пока еще очень редкие вещи восточного происхождения, из чего следует, что финикийцы в это время начали понемногу проникать в воды Эгейского моря. В VIII в. их становится уже гораздо больше, особенно в таких районах, как Крит, Родос, Киклады, Аттика, Арголида. В основном это предметы роскоши. Так, в одной только могиле знатной женщины из Элевсина (вторая пол. VIII в.) было обнаружено ожерелье из египетского фаянса, брошка из слоновой кости, несколько скарабеев и египетская статуэтка Изиды (могила Изиды). О подобных безделушках (άΟύρματα) как о главной статье финикийского импорта в Грецию говорит и Гомер (Od. XV, 416). Само греческое искусство начиная со второй пол. VIII в. попадает под сильнейшее восточное влияние, и в конце этого столетия господствовавший до сих пор геометрический стиль в вазовой живописи и других отраслях прикладного искусства сменяется так называемым ориентализирующим (ил. 28.1–4). В это же время в Греции начинает распространяться письменность, как теперь это общепризнано, созданная на базе финикийского алфавита.

Таким образом, VIII, может быть, еще конец IX в. следует признать наиболее вероятным временем проникновения финикийцев в Эгейский бассейн. Какой характер носило это проникновение?

Едва ли это была настоящая колонизация, хотя еще недавно многие историки и археологи придерживались именно такой точки зрения. Скорее всего финикийцы в большинстве случаев ограничивались лишь устройством корабельных стоянок или торговых факторий. При некоторых из них могли быть небольшие святилища (отсюда следы финикийских культов в Греции). Для более прочного обоснования на берегах Эгеиды у финикийцев не было, по всей видимости, ни сколько-нибудь серьезных стимулов, ни реальных возможностей. Не следует забывать о том, что греки не перенимали пассивно те блага, которые завозили к ним гости с Востока, как это делали, скажем, варварские племена где-нибудь в Северной Африке или Испании. Греческая экономика и культура в этот период переживает полосу бурного подъема. Греки сами начинают активно заниматься мореплаванием и торговлей. Уже в середине VIII в., если не раньше, возникают первые эллинские поселения на сиро-финикийском побережье (крупнейшее из них Аль Мина — Посидейон в устье Оронта). В этих условиях финикийцам было, конечно, достаточно трудно удержать свои опорные пункты в Эгеиде, и, вероятно, уже в начале VII в. они были совершенно вытеснены оттуда.

Весь этот пассаж — совмещение в одной хронологической плоскости карийско-финикийского пиратства на Эгейском море, которое может быть отнесено только к послемикенекой эпохе (не ранее X–IX вв. до н. э.), и талассократии Миноса, которого сам Фукидид помещает в период, предшествующий Троянской войне, — свидетельствует о крайней неясности его представлений о древнейшем прошлом Эгеиды. И в этом нет ничего удивительного. При отсутствии надежной письменной традиции, располагая лишь крайне запутанным и противоречивым материалом устных преданий по преимуществу мифологического характера, историк неизбежно должен был на каждом шагу совершать грубейшие хронологические ошибки.

χαταστάντος δέ του Μ(νω ναυτιχού etc.

В этих строках Минос снова предстает перед нами как благодетель рода человеческого, поборник прогресса и цивилизации. Очистив море от пиратов и заселив острова своими колонистами, он впервые сделал возможным нормальное мореплавание в этом районе, а это в свою очередь привело к росту богатства в отдельных городах и их усилению. Здесь снова возникает уже и раньше встречавшаяся у Фукидида мысль о взаимозависимости материального благосостояния и военного могущества: стены строят те города, которые имеют для этого необходимые средства. Все это рассуждение носит скорее всего чисто умозрительный характер. Едва ли Фукидид имел конкретное представление о тех городах, которые существовали в Греции и на островах, в пору морского могущества Крита, хотя некоторые из них действительно имели оборонительные стены, например город Филакопи на Мелосе. Вероятно, он просто переносит здесь на отдаленные мифические времена то, что было ему известно о развитии греческих городов в более близкую к нему архаическую эпоху.

έωιέμενοι γάρ των xερδών...

Интересна ярко выраженная здесь мысль об обоюдной заинтересованности сильных и слабых общин в политическом и военном гегемонизме, в создании больших и сильных держав, объединяющих под своей властью множество городов, разбросанных на большой территории. Эта своеобразная гармония интересов основана, очевидно, на том, что слабые общины не способны сами обезопасить себя от враждебного внешнего мира, равно как и обеспечить свои экономические выгоды (например, защитить свою территорию от пиратов) и поэтому готовы отдаться под покровительство какого-нибудь сильного полиса (добровольно выносить рабскую зависимость от него), в то же время более сильные государства стремятся к тому, чтобы объединить под своей властью возможно бо́льшее число зависимых от них мелких общин, чтобы получать от них дань и таким образом еще бо́льше увеличивать свое могущество. Эта мысль об экономической и политической оправданности империализма, его взаимовыгодности как для господствующих, так и для подчиненных весьма характерна для взглядов Фукидида и неоднократно встречается в его «Истории».

Слово μάλλον в последнем предложении этой главы вносит известное ограничение во все сказанное выше: развитие мореплавания, торговли и, как следствие, рост богатства и военного могущества отдельных государств уже начались в это время, но еще далеко не достигли своей высшей точки. Тем самым читатель подготавливается к тому, что будет рассказано в следующей главе о дальнейшем, но все еще не доведенном до конца развитии великодержавных тенденций в период Троянской войны (карта 9).

Глава 9

Целых три главы, причем очень больших по объему, Фукидид посвящает Троянской войне (ил. 29), из чего следует, что это событие его весьма интересовало, по-видимому, гораздо больше, чем греко-персидские войны, на которых он лишь кратко задерживается в 18 главе. Чем это объяснить? Вероятно, тем, что в Микенской державе Агамемнона, силами которой был предпринят поход на Трою, Фукидид видел прообраз афинской архэ — первое в истории Греции государство, в рамках которого была объединена бо́льшая часть эллинского мира (в период персидских войн такой державы в Греции еще не было).

Для нас эта часть «Археологии» особенно интересна тем, что историк опирается здесь в основном на хорошо известный нам источник — «Илиаду» Гомера, что дает возможность глубже вникнуть в существо его исторического метода.

Что известно в настоящее время о самой Троянской войне? Как вы знаете, в истории нашей науки был период, когда вопрос об исторической основе этого мифа был вообще снят с повестки дня, поскольку все содержание «Илиады» было признано чистой воды вымыслом, не заслуживающим никакого доверия.

Еще в 1797 г. в Англии вышла книга некоего Як. Брайена с весьма симптоматичным названием «Сочинение о Троянской войне и о походе греков, описанном у Гомера, доказывающее, что никогда такого похода не было и что никогда такого города в Фригии не существовало».

Позднее, уже в 40-х годах XIX в., крупнейший английский историк Грот писал в своей капитальной «Истории Греции»: «Нас могут спросить, не содержится ли в этой легенде что-либо историческое, то есть не происходила ли у подножия троянского холма война между людьми, между государствами, без богов, без героев, без бессмертных коней, без амазонок, без эфиопов под предводительством сына Зари, без деревянного коня? В ответ на это придется сказать, что такая война, конечно, могла быть, но так же вероятно, что никакой такой войны не было. Никаких достоверных рассказов об этом нет, а верить сказкам нелепо».