Юрий Адаменко – Прогрессоры. Тени архива (страница 6)

И тут его взгляд упал не на улицу перед собой, а вниз, под свои ноги. Решетка закрывала не просто отверстие в стене. Это был старый сток, люк для стока талых вод или чего-то подобного. И из-под него, из щели между стеной и мостовой, виднелся край трамвайного рельса, блестящий под светом фонаря.

Мысль, которая родилась в его голове, была настолько безумной, что на мгновение показалась галлюцинацией от переутомления. Но чем дольше он думал, тем более единственно возможной она становилась.

Он отступил от решетки, снял рюкзак и начал быстро в нем копаться. Аптечка, мультитул, диски… Да, вот оно. Небольшой, но мощный неодимовый магнит, который он использовал для крепления мини-камер в труднодоступных местах. И моток сверхпрочного кевларового шнура, который он таскал с тех пор, как однажды ему пришлось спускать камеру в глубокий колодец.

План был прост и смертельно опасен. Он не мог выйти на улицу. Значит, нужно было проехать под ней.

Марк снова подошел к решетке. Она крепилась на четырех массивных петлях снаружи. Через щели между прутьями он мог дотянуться до них. Он достал мультитул, нашел в нем тонкую, но прочную пилку по металлу. И начал работу.

Это заняло вечность. Каждая минута растягивалась в час. Каждый скрежет пилки по старому, но все еще крепкому железу звучал в тишине подземелья как сирена. Он ожидал, что в любой момент луч фонаря ударит в решетку снаружи, и его обнаружат. Но улица оставалась пустынной, лишь машина напротив продолжала свою немую вахту.

Наконец, с глухим лязгом, верхняя петля поддалась. Затем вторая. Решетка, лишившись верхней опоры, наклонилась внутрь, удерживаемая только нижними петлями. Этого было достаточно. Зазор между решеткой и стеной теперь составлял сантиметров тридцать.

Марк быстро собрал свою импровизированную снасть. Он привязал магнит к концу шнура, сделав нечто вроде удочки. Затем, лежа на животе, просунул руку с этой конструкцией в щель. Он не видел, что делает, ориентировался только на ощущения. Магнит коснулся камня мостовой, потом металла рельса. Марк провел им вдоль, пытаясь найти стык. И нашел. Где-то в метре слева от решетки рельс заканчивался, и начинался следующий, скрепленный массивной металлической накладкой.

Он примагнитился к этой накладке. Сила сцепления была приличной. Теперь у него был якорь снаружи. Он потянул за шнур – держит.

Следующая часть была самой страшной. Он снял куртку, завернул в нее рюкзак, обмотал все это тем же шнуром, оставив длинный свободный конец, который привязал к своему поясу. Затем, сделав глубокий вдох, он протиснулся в щель между решеткой и стеной.

Камень царапал спину, рваная ткань футболки зацепилась за что-то. Он оказался в узком, сыром пространстве под тротуаром. Перед ним, в полуметре, лежали трамвайные рельсы. Сверху, сквозь щели между плитами тротуара, пробивался свет фонаря и доносились звуки ночного города, теперь громкие и пугающе близкие.

Он лежал, прижавшись к земле, чувствуя биение сердца. Отсюда он видел колеса припаркованной машины напротив. Видел тени ног прохожего, мелькнувшие и скрывшиеся. Он был как червь под камнем, на которого вот-вот наступят.

И тогда он услышал нарастающий гул. Трамвай. Он приближался с правой стороны. Марк увидел, как рельс перед ним начал слабо вибрировать. Его время пришло.

Он размотал с пояса свободный конец шнура, сделал из него петлю и набросил ее на ближайший рельс, чуть в стороне от магнита. Это была страховка. Потом он обхватил руками свой сверток с рюкзаком, прижал его к груди, и приготовился.

Трамвай въехал в поле его зрения снизу. Сначала огромное, покрытое грязью днище, затем массивные колесные пары, лязгающие по стыкам. Шум был оглушительным, заполняющим вселенную. Марк зажмурился и в последний момент, когда первая колесная пара поравнялась с ним, он резко дернул за шнур, отцепив магнит, и одновременно рванул себя за петлю на рельсе, подтянувшись и прижавшись к шпалам в самой середине колеи.

Трамвай прошел над ним.

Это был опыт за гранью любого страха. Давление воздуха, рев двигателей, вибрация, передаваемая через все тело, ослепляющая пыль и мелкие камни, бьющие в лицо. Он вжался в землю, чувствуя, как над его спиной, в сантиметрах, проносятся тонны стали. Свет на мгновение померк, сменившись густой, механической тьмой. Он не дышал. Не существовал. Был лишь точкой сжатия между рельсом и чудовищным весом.

А потом – свет. Грохот начал отдаляться. Трамвай уходил. Марк лежал, весь в грязи, трясясь как в лихорадке. Он был жив. Он проехал одну остановку, спрятанный под днищем вагона? Нет, это было невозможно. Но он пересек хотя бы перекресток, выйдя из зоны непосредственной видимости того поста.

Он отцепил петлю, и, не раздумывая, пополз вдоль рельсов. Он полз, пока хватило сил. Затем нашел поворот в какую-то подворотню. И оказался в маленьком, темном дворике, забитом мусорными контейнерами.

Он стоял, опираясь на холодную стену, и дышал. Воздух, пахнущий помоями и свободой, был самым сладким, что он ощущал в жизни. Он огляделся. Его не было видно с улицы. Вроде выбрался из периметра. Теперь он был призраком, выскользнувшим из петли.

Достал из рюкзака куртку, надел ее поверх грязной, разорванной футболки. Рюкзак на плечи. Он вытащил «Зенит», протер объектив рукавом. Старый, верный свидетель. Он снял крышку, поднял камеру к глазам и через видоискатель посмотрел на грязный дворик, на луну над крышами, на свою окровавленную, дрожащую руку. Щелчок. Первый кадр новой реальности. Реальности, в которой он уже не режиссер. Возможно, мишень.

Он опустил камеру. Прага вокруг спала или делала вид, что спит. Где-то в ее сердце, в квартире на Градчанах, тлели его мертвые компьютеры, и, возможно, люди в серых костюмах уже изучали пепел его цифровой жизни. Но улика была с ним.

Он вышел из дворика на пустынную улицу, уже далеко от Длоугой. Походка была неуверенной, колени подкашивались. Он поймал свое отражение в темной витрине магазина: бледное, испачканное лицо, дикие глаза, одежда бродяги. Он выглядел как жертва. Так нельзя.

На углу, у закрытого киоска, валялась брошенная кем-то дешевая ветровка кислотно-зеленого цвета и бейсболка с логотипом какой-то пивной. Мусор. Идеальная маскировка. Он поднял их, стряхнул пыль. Надел поверх своей куртки. Спрятал волосы под кепкой. Теперь он был просто подвыпившим туристом или бездомным. Непримечательным. Неинтересным.

Он зашагал, растворяясь в предрассветных сумерках, направляясь к Влтаве, к районам, где знал неприметные хостелы, живущие по наличному расчету и без вопросов. Он должен был отмыться, прийти в себя, осмыслить катастрофу.

2

ГЛАВА 2. ЗВОНОК МОНСЕНЬОРА

Рассвет застиг его в заднем кармане города, там, где Прага сбрасывала с себя туристический лоск, обнажая серую, практичную подкладку. Хостел «У Спящего Бобра» располагался над заброшенной прачечной в районе Жижков, и его главным достоинством была не близость к достопримечательностям, а полное отсутствие камер на входе, живая, дышащая наличными хозяйка и правило «не задавай вопросов – не услышишь лжи».

Комната, куда Марка затолкала, хмурясь, пожилая женщина с руками, покрытыми татуировками эпохи социализма, походила не на жилое помещение, а на капсулу для временной консервации человеческого отчаяния. Четыре железные койки. Стены, когда-то выкрашенные в жизнерадостный салатовый, теперь покрылись сложной картой коричневых подтёков, желтизны от табака и чёрных точек плесени в углах, где сходились потолок и стена. Воздух был тяжёлым, густым коктейлем: нота старого пива, кислые испарения немытых тел, пыль, въевшаяся в старые коврики, и сверху – навязчивый, химически-сладкий аромат дешёвого освежителя, который не перебивал смрад, а лишь вступал с ним в противоестественный брак, создавая новое, тошнотворное целое.

Марк стоял на пороге, впитывая этот мирок всей кожей, каждым нервным окончанием, обострённым бессонной ночью и адреналиновой встряской. Он был здесь. Жив. Не в тюрьме, не в морге и не в чьём-то подвале. Эта мысль, единственная позитивная, казалась настолько хрупкой, что он боялся пошевелиться, чтобы не разбить её.

Двое из его новых «соседей» уже спали тяжёлым, алкогольным сном. Один лежал на спине, рот открыт, издавая звуки, похожие на бульканье засора в раковине. Другой, свернувшись калачиком, всем видом напоминал брошенного щенка, если бы не бутылка из-под дешёвого пойла, мертвой хваткой зажатая в руке. Третья койка была пуста, застелена казённым серым одеялом.

Марк медленно, как глубокий старик, опустился на свою кровать. Пружины взвыли жалобно, протестуя против нового груза. Он сбросил рюкзак на пол, но не отпустил лямку, привязав её ремнём к железной ножке кровати – жест, рождённый не паранойей, а новым, горьким знанием о том, как быстро может исчезнуть всё, что тебе дорого. Только теперь он понимал истинную ценность этого потрёпанного рюкзака. В нём была не просто смена одежды и оборудование. В нём лежали осколки его прежней жизни и семя чудовищной тайны.

Он сидел, не в силах раздеться или лечь. Куртка – грязная, порванная в нескольких местах, пропахшая потом и страхом – казалась ему второй кожей, единственной защитой от враждебного мира. Кислотно-зелёная ветровка и дурацкая бейсболка были сброшены в угол, как ненужный камуфляж. Теперь он был просто собой – измотанным, потрёпанным.