Юрий Адаменко – Прогрессоры. Тени архива (страница 29)
– Не за что, – парировал Штерн. – Раньше, кстати, кофе в Европе пытались запретить. Считали его «напитком дьявола». Как знать, может, в чём-то были правы. Он даёт иллюзию ясности, за которую потом приходится расплачиваться такой вот физиологической данью. Но философия философией, а практика диктует свои правила. Без кофе вы сейчас бесполезны как аналитик и опасны как соратник. Принятие решений в вашем состоянии будет затруднено.
Марк знал, что старик прав. Эта мысленная жвачка, эта неспособность собраться в точный, острый луч внимания – хуже любой погони. Он не мог так продолжать. Им нужно было двигаться дальше, искать путь через границу, а он не мог даже толком сфокусировать взгляд.
– Нужно найти немножечко кофе, – простонал он, и в этих словах было отчаяние тонущего, хватающегося за соломинку.
– Рискованно, – немедленно парировал Штерн. – Все заправки, все магазины в радиусе двадцати километров наверняка получили наши фотороботы. Камеры наблюдения, продавцы…
– Я не пойду в супермаркет! – выкрикнул Марк, и его голос сорвался, зазвучав истерически. Он тут же взял себя в руки, сжал дрожащие кулаки. – Заправка. Ночная. На отшибе. Одна касса. Я в кепке, в очках. Быстро. Заплачу наличными – теми кронами, что у вас. Просто взять банку, самый дешёвый растворимый, чёрт бы его побрал, лишь бы в жилы влить! Пять минут. Не больше.
Штерн смотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Он видел не просто зависимость. Он видел сломанный инструмент. И понимал, что сломанный инструмент в их положении может стоить им обоим жизни – либо приняв неверное решение, либо дав слабину в критический момент.
– Это азартная игра с очень высокими ставками, Марк, – наконец произнёс он. – Ваше лицо может быть уже в каждом телевизоре Чехии. Но… – он вздохнул. – Я не могу тащить на себе обездвиженного спутника с симптомами ломки. У нас нет времени на детоксикацию. Итак, правила: вы берёте только часть денег. Никаких документов. Только наличные. Заходите, покупаете, уходите. Никаких разговоров, никаких взглядов по сторонам. Если увидите хоть малейший признак опасности – полицию, слишком пристальный взгляд кассира, – вы бросаете всё и уходите. Не бегом. Спокойно. Мы встретимся здесь, на старом месте, через час. Если вас задержат… – Он не договорил, но смысл был понятен: «Я не смогу вас спасти. И я уйду, чтобы сохранить данные.»
Марк кивнул. Риск был чудовищным. Но тремор в руках и давящая боль в черепе были сильнее голоса разума. Это была не смелость. Это была капитуляция тела перед химической зависимостью и необходимостью.
Они ждали ещё час, пока ночь не стала самой густой, предрассветной. Штерн дал ему пачку потрёпанных крон и старую, выцветшую бейсболку с логотипом какой-то забытой пивоварни. Марк, натянув кепку и подняв воротник куртки, выглянул из мельницы. Лес был тих и беспросветно чёрен. Ни огней, ни звуков. Он сделал шаг в темноту, потом ещё один, и вскоре его силуэт растворился среди стволов, словно его поглотила сама ночь.
Дорогу к заправке он нашёл почти инстинктивно, ориентируясь по слабому свечению вдалеке и по памяти. Это была типичная придорожная станция где-то между деревнями: два ряда колонок, небольшое здание с освещённой витриной, за которой виднелись стеллажи с товарами и кассовый аппарат. На парковке стояло две фуры, их водители, видимо, спали в кабинах. Всё выглядело сонно и безопасно.
Марк, заставив руки не дрожать, вошёл внутрь. За прилавком сидела усталая женщина лет пятидесяти, уткнувшаяся в экран телефона. Она даже не подняла на него глаза. Он прошёлся вдоль полок, нашёл отдел с напитками. Его взгляд выхватил знакомые банки – дешёвый австрийский растворимый кофе. Он схватил одну, почти бегом направился к кассе, положил на стойку и сверху швырнул несколько купюр. Женщина лениво пробила покупку, сдачу отсчитала так же медленно. Марк уже протягивал руку, чтобы схватить банку и выскочить на улицу, когда его внимание привлекло движение в углу.
На стене, за прилавком, висел небольшой плоский телевизор. Обычно там крутили рекламу или новости регионального канала. Сейчас там шли утренние новости. И на экране была его фотография. Не та, что в паспорте, а его профессиональное, «творческое» фото – в слегка небрежной куртке, с камерой в руках, улыбающийся, каким он был всего месяц назад, на презентации своего прошлого фильма. Фото было таким живым, таким им, что на секунду ему показалось, будто он смотрит в зеркало из другого времени.
А потом он услышал слова диктора. Голос был спокойным, официальным, протокольным:
Мир вокруг застыл. Звук как будто выключился. Он видел, как двигаются губы диктора, видел своё улыбающееся лицо в углу экрана, видел бегущую строку с его именем и словом «УБИЙСТВО» заглавными буквами. Он видел, как кассирша, наконец оторвавшись от телефона, подняла глаза сначала на экран, потом на него. Её сонное выражение сменилось сначала недоумением, потом медленным узнаванием. Их взгляды встретились.
В её глазах Марк увидел не ужас, а скорее ошеломлённую растерянность, которая вот-вот должна была перерасти в крик. Он стоял, парализованный, с банкой кофе в руке, с деньгами на стойке, и понимал, что ловушка, которую он боялся, уже не просто захлопнулась. Она захлопнулась публично. Его не просто стёрли из цифрового мира. Его вписали в мир реальный самой чёрной, самой отвратительной строкой – строкой убийцы. Теперь за ним охотились не только тайные службы. За ним охотилась вся полиция Европы.
И в этот момент тишину разорвал резкий, требовательный звук полицейской сирены где-то совсем близко на шоссе. Кассирша ахнула и потянулась к телефону, висевшему под стойкой.
Марк разжал пальцы. Банка кофе с глухим стуком упала на пол, рассыпая коричневый порошок. Он развернулся и бросился к выходу, в предрассветную тьму, которая уже не казалась ему убежищем, а стала гигантской, враждебной пастью, где каждый фонарь был глазом, а каждый звук – лаем погони.
––
Бегство обратно к мельнице было не осознанным маршрутом, а слепым рывком сквозь чащу. Колючие ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но он не чувствовал ни боли, ни усталости. Внутри него царил холодный вихрь. Картинки всплывали и гасли, как обрывки сгоревшей плёнки: его улыбающееся лицо на экране, строка «УБИЙСТВО» заглавными буквами, испуганные глаза кассирши, воющая сирена. Он слышал голос диктора, монотонный и неумолимый, зачитывающий его имя, его профессию, его преступление.
Он ворвался в полуразрушенное здание мельницы, спотыкаясь о порог, и рухнул на колени, не в силах сделать ни шага больше. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, прерывистыми рывками. Он сгреб с головы бейсболку и швырнул её в темный угол, где она бесшумно исчезла во тьме.
Штерн не шевелился. Он сидел в своей нише, завернутый в плед, и наблюдал. Его лицо было непроницаемой маской, но глаза, поймавшие отсвет фонаря, блестели, как у старого филина, видящего всю немудреную правду ночного мира.
– Они… – голос Марка сорвался, он откашлялся, пытаясь вытолкнуть слова сквозь ком в горле. – Они показали меня по телевизору. В новостях. Я… меня обвиняют в убийстве. Хранителя архивов.
Он ждал шока, сочувствия, хотя бы вопросительного молчания. Но Штерн лишь медленно кивнул, как будто услышал прогноз погоды, который полностью соответствовал его собственным расчетам.
– Предсказуемо и ожидаемо, – произнес он тихо, и это спокойно. – Протокол дискредитации и изоляции опасного элемента. Если нельзя стереть его из цифровой реальности незаметно, нужно сделать его изгоем в реальности физической. Превратить в монстра, на которого укажет каждый. Убийство – идеальный ярлык. Он отрезает все пути к отступлению, лишает поддержки, делает любые ваши слова бредом сумасшедшего или оправданиями преступника. Теперь вы не свидетель. Вы – обвиняемый. И ваше бегство лишь подтверждает вину в глазах мира.
– Но я ничего не делал! – вырвалось у Марка, и в его голосе прозвучала детская, беспомощная обида. Он, который всегда искал правду, которого тошнило от малейшей фальши в монтаже, оказался главным героем чужой грязной, срежиссированной лжи.
– Это не имеет никакого значения, – отрезал Штерн. – Реальность, Марк, это не то, что произошло. Это то, во что верят достаточное количество людей. А им сейчас говорят верить в то, что вы – убийца. И у них есть для этого всё: авторитет Ватикана, официальный запрос Интерпола, ваше бегство, ваши «компрометирующие» съемки. Ваше «я ничего не делал» утонет в этом хоре. Его даже не услышат.
Марк опустил голову. Давило не только отчаяние. Давило осознание полного одиночества. Весь мир – не абстрактный, а вполне конкретный, состоящий из людей в кафе, водителей на трассе, полицейских на блокпостах – теперь был против него. Он был не просто вне закона. Он был вне общества. Паршивая овца, которую нужно забить, чтобы очистить стадо.
– Тогда зачем всё это? – прошептал он в пол, обращаясь больше к самому себе. – Зачем карабкаться по крышам, жечь машины, прятаться в этой… этой гробнице? Если они уже победили? Если мне некуда идти и некому верить?