Юрий Адаменко – Прогрессоры. Тени архива (страница 17)

– Вы хотите сказать, что мы – как они? – спросил Марк, пробираясь за Штерном через особенно узкую щель.

– Хочу сказать, что борьба за контроль над знанием – это самая древняя война, – отозвался Штерн. – И поле боя никогда по-настоящему не меняется. Только оружие. Они сжигали книги. Они дискредитируют учёных. Они стирают файлы. А мы… мы пытаемся пронести искру через эту тьму. Иногда – в глиняном кувшине с медным стержнем. Иногда – на жёстком диске, завёрнутом в фольгу.

Он внезапно остановился перед развилкой. Два туннеля расходились под острым углом. Штерн прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышно.

– Направо ведёт к старому дренажному колодцу, который сейчас, скорее всего, затоплен. Налево – к выходу в коллектор под набережной. Но… есть нюанс. Примерно год назад часть этого туннеля обрушилась после ливня. Нам нужно проверить проходимость.

Он двинулся налево. Через несколько десятков метров туннель действительно сузился, а затем уткнулся в груду обломков камня и глины, скреплённых корнями проросших сверху деревьев. Прохода не было.

Штерн, вместо того чтобы расстроиться, удовлетворённо хмыкнул.

– Как и предполагалось. Отлично. Значит, план «Б». Возвращаемся к развилке, идём направо. К колодцу.

– Но вы же сказали, он затоплен! – не выдержал Марк.

– Затоплен – не значит непроходим, – парировал Штерн, уже разворачиваясь. – Это значит, что нужно плыть. Надеюсь, вы не боитесь холодной воды и того, что в ней может обитать? В XVI веке там, говорят, водились слепые рыбы-альбиносы, которых алхимики считали воплощением первичной материи. Скорее всего, это были просто больные карпы.

Марк, испачканный и теперь ещё и готовящийся к подводному плаванию в подземелье, мог только безнадёжно кивуть. Его жизнь превратилась в какой-то сюрреалистический кошмар на стыке исторического расследования и экстремального туризма. Но отступать было некуда. Сверху, в «Убежище», уже хозяйничали люди, которые не стали бы с ним спорить о методах исторического исследования.

Они вернулись к развилке и свернули в правый туннель. Он быстро пошёл под уклон. Влажность в воздухе резко возросла, звук их шагов сменился чавкающим хлюпаньем. И вскоре впереди, в конце тоннеля, заблестела чёрная, неподвижная вода. Она заполняла проход до самого свода, отсекая путь. Запах стал другим – стоячим, затхлым, с металлическим привкусом.

Штерн подошёл к самой кромке воды, зажёг спичку и бросил её. Огонёк шипя пролетел метр и погас, упав в воду. Но на секунду осветил пространство: вода уходила в туннель, который, судя по отражению, поворачивал направо метрах в пяти от них. А прямо над водой, у самого свода, виднелась узкая, не более сорока сантиметров, воздушная подушка.

– Видите? – сказал Штерн. – Не полностью затоплено. Есть воздух. Туннель идёт вверх. Через двадцать-тридцать метров должен быть колодец с решёткой, которая выходит в дренажную канаву у реки. Нам нужно нырнуть, проплыть под водой до поворота, там всплыть в воздушный карман и двигаться дальше, вдоль свода.

Он уже расстёгивал пиджак.

– Вы серьёзно? – уставился на него Марк. – В этой жиже?

– Альтернатива – вернуться и сдаться, – напомнил Штерн. – Или ждать, пока они найдут этот вход. Что, я уверен, они сделают достаточно быстро и без особого труда. Выбирайте.

Марк посмотрел на чёрную воду, потом на своё отражение в ней, искажённое и дрожащее. Он вздохнул, сбросил рюкзак, завернул его в пластиковый пакет из своей аптечки, потом в ещё один слой – свой свитер. Герметичности это не гарантировало, но это было лучше, чем ничего. Таким же образом он запаковал рюкзак Штерна.

– Как долго плыть под водой? – спросил он, стараясь звучать деловито.

– Десять, максимум пятнадцать секунд для хорошего пловца, – сказал Штерн, уже засовывая свою записную книжку и очки в непромокаемый чехол для сэндвичей. – Я, разумеется, буду плыть медленнее. Прошу вас, если я запутаюсь или у меня сведёт ногу, не пытайтесь меня спасти героически. Тащите вперёд, к воздуху. Я восстановлюсь.

Сказав это, он, не дожидаясь ответа, глубоко вдохнул, присел и… скользнул в чёрную воду практически беззвучно. Его седая голова исчезла под поверхностью. Марк, не дав себе времени передумать, сделал то же самое.

Холод был шокирующим. Он сжёг кожу, выгнал воздух из лёгких. Вода была мутной. Он плыл на ощупь, упираясь руками в склизкий свод туннеля, отталкиваясь ногами. Перед глазами плясали зелёные пятна. Семь, восемь, девять… Его лёгкие начали гореть. Он почувствовал, как свод над ним начал подниматься. Ещё толчок – и его голова вынырнула в кромешной темноте, но он почувствовал на лице движение прохладного воздуха. Он отчаянно вдохнул, откашлялся от проглоченной грязной воды.

– Аркадий? – хрипло позвал он.

– Здесь, – отозвался голос слева. – Жив, здоров и, кажется, потерял в воде один из моих карандашей. Досадная утрата, но не критическая. Плывите за мной, держитесь левой стены.

Они поплыли вдоль узкой воздушной щели. Через несколько минут впереди забрезжил тусклый, серый свет. И свежий, влажный запах – запах реки, смешанный с городской пылью. Туннель вывел их к вертикальной шахте. Сверху, сквозь частую железную решётку, лился дневной свет и падали редкие капли дождя. По ржавым скобам, вделанным в стену, можно было подняться наверх.

Штерн полез первым, демонстрируя неожиданную силу в своих худых руках. Марк последовал за ним, прижимая к себе свой драгоценный, промокший свёрток. Когда они отодвинули тяжёлую, но не запертую решётку и выбрались наружу, оказалось, что они стоят в глубокой, заросшей бурьяном бетонной канаве метрах в пятидесяти от набережной Влтавы. Сверху доносился шум города – машин, трамваев, голосов. Они были снова на поверхности. Грязные, мокрые, пропахшие тиной и тайной. Но свободные.

Штерн отряхнулся, как большая мокрая птица, и посмотрел на Марка. На его лице была странная смесь усталости, удовлетворения и той самой одержимости, что горела в его глазах, когда он говорил о истории.

– Ну вот, – сказал он. – Первый этап пройден. Из огня да в полымя, а из полымя – в ледяную воду. Но мы живы. А теперь, молодой человек, пока мы не простудились окончательно, нам нужно найти место, где можно будет высушиться и отогреться

––

Убежищем на этот раз служила пыльная, заставленная теннисными ракетками и лыжным инвентарем кладовка в подвале многоквартирного дома на окраине Праги. Её хозяин, бывший студент Штерна, а ныне зубной техник с тихими анархистскими наклонностями, предоставил им ключ без лишних вопросов, получив в ответ бутылку неплохого коньяка и обещание «не жечь ничего, кроме свечей». В крохотном помещении пахло старым деревом, резиной и вазелином, но это был рай после подвала и подземного плавания. Они развесили на импровизированной верёвке свою промокшую одежду, облачились в найденные на вешалках спортивные треники не первой свежести и, наконец, смогли перевести дух.

Штерн, укутанный в огромный свитер с оленями, сидел на перевёрнутом ящике из-под бутылок, при свете керосиновой лампы, которую Марк счёл менее рискованным, чем включение света. В руках у старика была не книга, а увесистая, потрёпанная папка с завязками. Он развязал их с торжественной медлительностью жреца, готовящегося к демонстрации священной реликвии.

– Сейчас, Марк, вы увидите не просто артефакт, – произнёс он, и его голос в тесном пространстве звучал интимно и весомо. – Вы увидите самую вопиющую, самую наглую из всех исторических нестыковок. Ту, которую невозможно списать на «случайность» или «ошибку интерпретации». Ту, которая бьёт по глазам, как разряд статического электричества.

Он извлёк из папки не оригинал, конечно, а увеличенную, чёрно-белую фотографию отличного качества. На ней, на фоне метрового масштаба, лежал на бархатной подложке небольшой глиняный сосуд, высотой сантиметров пятнадцать. Он напоминал вытянутый кувшинчик с узким горлышком. Но главное было внутри. Сквозь скол в стенке сосуда и на схеме рядом было отчётливо видно: внутри находился медный цилиндр, а в нём – железный стержень. Оба были сильно изъедены коррозией, но структура угадывалась однозначно. Сосуд был обнаружен в 1936 году при раскопках Ктесифона, столицы Парфянского царства, под слоями, датированными… примерно 250-200 годами до нашей эры.

– Встречайте, – сказал Штерн, протягивая фотографию Марку. – «Багдадская батарейка». Или, как её окрестили скептики, «загадочный сосуд для хранения свитков». Только вот беда: свитков там не нашли. Зато нашли следы кислого электролита – возможно, уксуса или винного сусла. И битумную пробку, идеально изолирующую горлышко.

Марк взял фотографию. Его взгляд, профессионально настроенный на детали, скользнул по линиям. Сосуд. Медь. Железо. Изоляция. Это… это была элементарная гальваническая пара. Примитивная, но рабочая. Если залить туда электролит, между медью и железом возникнет разность потенциалов. Получится слабый, но постоянный электрический ток.

– Это… батарейка, – тихо констатировал он.

– В точку, – кивнул Штерн, и в его глазах вспыхнул огонёк. – Самый примитивный химический источник тока. Принцип, который Вольта «откроет» лишь в 1800 году нашей эры. А этот сосуд лежал в земле за двести лет до Рождества Христова. Двадцать один век пролежал, молча, в пыли, как насмешка над всей линейной историей науки.