Юрий Адаменко – Импульс пробуждения (страница 5)

— Это не риск, — сказал я себе убеждённо. — Это просто действие. Которое я откладывал, потому что привык откладывать.

Я снова потянулся отвёрткой к винту.

Ирония ситуации не ускользнула от меня. Я, человек, который проектирует сложные веб-системы, управляет базами данных, пишет код, от которого зависят десятки тысяч пользователей, — я боюсь простой розетки. Как будто виртуальный мир, в котором я провожу большую часть жизни, стал для меня более реальным, чем физический. В коде я знаю, что делать с любой ошибкой. В коде я могу откатить изменения, если что-то пошло не так. В коде я — бог.

А здесь, в реальности, я просто парень с отвёрткой, который боится щелчка выключателя.

«Я — айтишник, мастер виртуальных миров, — подумал я с горькой усмешкой. — Но боюсь простой розетки, как бага в продакшене, который может сломать всё. Только в продакшене баг можно пофиксить. А здесь баг может убить».

Отвёртка коснулась винта. Я начал медленно закручивать, чувствуя, как металл входит в резьбу, как контакт становится плотнее. Один оборот, второй. Всё идёт хорошо. Ещё чуть-чуть.

За окном снова полыхнуло. Гром грянул так, что задребезжали стёкла. Я снова вздрогнул, но руку не отдёрнул. Винт был уже затянут. Осталось проверить второй контакт.

Я переставил отвёртку.

---

Время — странная штука. Обычно оно течёт равномерно, как вода в реке: секунды складываются в минуты, минуты в часы, и ты даже не замечаешь этого течения, пока не оглянешься назад и не увидишь, как далеко тебя унесло. Но иногда, в критические моменты, время сжимается или растягивается, перестаёт подчиняться законам физики и становится чем-то иным — субъективным, тягучим, бесконечным.

В тот момент, когда отвёртка коснулась оголённого провода, время для меня остановилось.

Я не сразу понял, что случилось. Сначала было просто ощущение — странное, неправильное, будто я вдруг перестал быть собой и превратился в сгусток чистого восприятия, лишённый тела. А потом пришла боль.

Но слово «боль» здесь не подходит. Это было что-то иное, для чего в человеческом языке нет названия. Представьте, что каждая клетка вашего тела одновременно взорвалась и закричала. Представьте, что по всем нервам разом пропустили раскалённую лаву. Представьте, что ваше сердце, лёгкие, мозг — всё, из чего вы состоите, — вдруг перестало подчиняться вам и стало ареной для битвы титанов.

Вот что я почувствовал в первую долю секунды.

А потом боль исчезла. Остался только свет.

Яркий, нестерпимо яркий, белый свет, который заполнил всё вокруг. Я не видел комнаты, не видел розетки, не видел своих рук. Я вообще ничего не видел, кроме этого света. Он был везде — надо мной, подо мной, внутри меня. Он проникал в каждую мысль, в каждый уголок сознания, выжигая всё лишнее.

Где-то далеко-далеко, на границе слышимости, я уловил звук. Низкий, вибрирующий гул, который нарастал, превращаясь в пронзительный вой, а потом резко оборвался. И наступила тишина.

Абсолютная тишина.

Не та тишина, которая бывает в пустой квартире или в лесу ночью. Это была тишина, в которой не существует ничего. Ни шороха, ни дыхания, ни биения сердца. Потому что сердца больше не было. Не было тела. Не было мира.

Был только я — или то, что от меня осталось, — и этот бесконечный белый свет.

Я попытался пошевелиться — и не понял, чем. У меня не было рук, чтобы пошевелить. Не было ног, чтобы встать. Не было глаз, чтобы открыть или закрыть. Я был просто точкой сознания, парящей в этом свете.

«Я умер?» — подумал я.

Мысль пришла легко, без паники, без ужаса. Просто констатация факта. Как будто я смотрел на себя со стороны и фиксировал: субъект прекратил физическое существование.

И вдруг, в этом белом безмолвии, меня накрыло. Это было не воспоминание, не картинка, а целый поток — вся моя жизнь пронеслась перед внутренним взором за долю секунды. Но не хронологически, а эмоционально. Я не видел событий — я чувствовал их суть.

Я почувствовал себя ребёнком, который впервые собрал работающую схему и зажёг светодиод. То восторг, то чистое счастье созидания, когда ты своими руками создаёшь что-то, чего раньше не существовало.

Я почувствовал себя подростком, который ночами напролёт писал первые программы, забывая про сон и еду. То погружение, ту страсть, когда код становится важнее реальности.

Я почувствовал себя студентом, который впервые влюбился — по-настоящему, без оглядки, с готовностью отдать всё за одну улыбку.

А потом я почувствовал, как всё это постепенно угасало. Как страсть к коду превратилась в рутину. Как любовь закончилась ничем. Как мечты о великих проектах сменились скучной реальностью дедлайнов и правок. Как я сам, своими руками, загнал себя в этот бесконечный цикл, из которого не мог вырваться.

Я увидел все те «завтра», которые обещал себе. Все те книги, которые хотел прочитать, но откладывал. Все те разговоры, которые хотел начать, но не начинал. Все те шаги, которые боялся сделать, потому что они могли быть неидеальными.

И в этот момент, паря в белом свете, я осознал самую страшную правду, которую только может осознать человек:

Я не жил. Я просто существовал.

Я поддерживал систему в рабочем состоянии, но ни разу не обновил её. Я писал код для чужих проектов, но ни разу не создал ничего своего. Я говорил «нормально» в ответ на вопрос «как дела», хотя на самом деле всё было... никак. Ни хорошо, ни плохо. Просто никак.

Вся моя жизнь была бесконечным циклом без точек входа и выхода.

«Если это конец, — подумал я, и мысль эта была горькой, как полынь, — то я упустил столько шансов на реальный рост. Как неиспользованный потенциал в коде, который мог изменить всю программу. Функции, которые я написал, но никогда не вызывал. Модули, которые импортировал, но не использовал. Переменные, которым присвоил значения, но забыл применить».

Я вспомнил все те моменты, когда мог сделать шаг — и не сделал. Когда мог сказать важное — и промолчал. Когда мог рискнуть — и выбрал безопасность.

Безопасность. Какая ирония. Я так боялся риска, так хотел стабильности, что в итоге получил... это. Смерть от розетки. От старой, облупившейся, советской розетки в дешёвой съёмной квартире.

«Смерть от розетки, — усмехнулся я про себя. — Поэтично. Электричество — метафора импульса, которого мне так не хватало. Я ждал искры, которая зажжёт во мне огонь. И получил её. Только, кажется, переборщил с мощностью».

Свет вокруг начал меняться. Белый цвет стал теплеть, наливаться золотом, а потом вдруг резко сменился тьмой. Но не пустой, не враждебной, а какой-то... мягкой? Уютной? Как будто я проваливался в глубокий, долгий сон после тяжёлого дня.

Я чувствовал, как сознание угасает, как мысли становятся всё медленнее, как последние искры разума гаснут одна за другой. И в этой угасающей тьме я успел подумать ещё одну вещь — самую важную:

«Если бы мне дали второй шанс... если бы я мог вернуться... я бы не стал ждать "завтра". Я бы начал сегодня. Прямо сейчас. С одного шага. С одного слова. С одной попытки. Потому что... потому что жизнь — это не черновик. У неё нет функции "сохранить как". Есть только "сохранить" — и закрыть».

Тьма сгустилась, стала плотной, осязаемой. Я перестал чувствовать даже себя. Осталось только одно — вопрос, который я не успел задать вслух, но который эхом отдавался в пустоте:

«Это всё? Или... ещё не поздно?»

Ответа не было. Только тишина. Только тьма.

2

2

Сознание возвращалось медленно, как старая операционная система, которая грузится с механического жёсткого диска. Сначала появился звук. Далекий, неразборчивый, но настойчивый — ритмичное попискивание, которое пробивалось сквозь плотную вату, заполнявшую голову. Бип... бип... бип... Ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время, которого я не чувствовал.

Потом пришло ощущение тела. Точнее, его отсутствия. Я попытался пошевелиться и понял, что не могу — или не понимаю, как это делается. Связь между мозгом и конечностями, кажется, оборвалась. Я был заперт внутри себя, как водитель в машине без руля.

Затем — свет. Он пробивался сквозь веки, окрашивая тьму в красновато-оранжевый цвет. Яркий, настырный, он требовал внимания, заставлял глаза открыться, даже если я был не готов.

И наконец — запах. Резкий, стерильный, неуютный. Запах больницы. Лекарства, антисептики, чистое бельё, которое пахнет не домом, а казённым учреждением. Запах, который въедается в кожу и не выветривается часами.

Я открыл глаза.

Первое, что я увидел, был потолок. Белый, ровный, с встроенными светильниками, от которых исходил тот самый яркий свет. Не мой потолок. Чужой. Больничный.

Попытался сфокусировать взгляд. Получилось не сразу — картинка плыла, двоилась, собиралась заново. Но постепенно мир обрёл очертания.

Я лежал на койке. Узкой, неудобной, с металлическими поручнями по бокам. Надо мной висели какие-то приборы, капельницы, трубки. Одна из них тянулась к моей руке — я проследил взглядом и увидел иглу, воткнутую в вену. Капельница мерно капала, отсчитывая секунды.

Рядом стоял монитор. На его экране пульсировали зелёные линии, мелькали цифры, которые я не мог разобрать из-за мутной пелены перед глазами. Именно он издавал это ритмичное бип... бип... бип... — кардиомонитор, отслеживающий сердцебиение.

Я перевёл взгляд на своё тело. Больничная рубашка, серая, с чужого плеча. Руки в ссадинах и синяках, которых я раньше не замечал. На груди — круглые следы от электродов, которые уже сняли, оставив красноватые отметины.