Юри Анфилада – Веда. Путь к роду (страница 3)
Цепляясь за последние ниточки сознания, мыслила: «Руна Белобога – напоминает человека, что воздел руки к небесам, но без ножек и головы – как чёрточка, по бокам которой вверх устремлены палочки. Но я сейчас держу узор наоборот! И опущены вниз руки-палочки, направляя всего себя к нижнему миру! Неужто… мои уста сей час призывают Чернобога… забрать меня?!». Несмотря на яркий луч просветления в голове, губы не останавливаясь повторяли раз за разом одни и те же слова прославления самого ужасного из всех существующих богов, властителя Нави, хранителя душ мёртвых, того, кто по преданиям предал своего брата Белобога и оттого навсегда остался в тёмном царстве.
Слух уловил грохот посуды, крепкий топот будто бы детских ножек и следом звук, точно кто-то выметал метлой сор из избы. «Домовой подсобил! Выручил! Не дал сгинуть! Спасибо, хозяин!». Живительный воздух вернулся тотчас и Ждана закашливаясь стала выравнивать дыхание при этом переворачивая тряпочку в положение руны Белобога, но перста безмерно стали гореть, точно девица держала в руках уголёк.
Очи заволокло теперь белой пеленой, неясным сиянием светились её малахитовые глазки. Теряя связь с явью, девица сперва выронила вниз обжигающую ткань, а следом свалилась на пол сама.
Приторной негой её уносило в далёкие воспоминания детства, и то, что память не удосужилась отразить наяву, пришло во сне, но лишь махонькими клочками от огромного узорчатого полотна судьбы.
Ждана оказалась в тёмной пещере, освещаемой лишь пламенем костра расположенного в средине помещения. Иссушенные ветки растений, растянувшиеся на верёвке, подрагивали от ветра, что вольно завывал, являясь здесь, очевидно, постоянным гостем. Изначально понять не удавалось кто перед нею, но дальше разглядеть смогла три силуэта. В одном из них она узнала себя маленькую. Вот только ныне смотрела на всё происходящее со стороны, как наблюдатель, без возможности вмешаться в былые события…
– Видать, дело твоё столь велико, раз притащилась на Лысую гору, а, Марья? Экая милость, праведная душа по заветам и совести живущая пришла к окаянной чёрной колдунье!
– Ты, сестрица моя, не бранись, ради Рода! Лучше помоги дочке моей названной. Токмо ты сумеешь!.. Нечисть сжирает дитятку, узоры постылые рисовать норовится, ночами воет… зовёт невесть кого…
Старуха бросила страшный взгляд из-под чёрных насупленных бровей на родную кровь. И лишь стоило незнакомой из видения открыть рот обнажив частокол жёлтых зубов, так фразы утопали в омуте и шкодливо то погружали в действо Ждану, то вновь оставляли лишь обрывки того дня.
Женщина взбитого телосложения с карими очами, на вид семидесяти летов, раз за разом заталкивала за спину любопытную растрёпанную и босоногую девчушку, выныривающую для выведывания происходящего.
Старуха же согласно кивнула, а после страшно заходилась в конвульсиях, стала мычать, изрыгать из себя бесноватые звуки, беспорядочно трясти перед собою руками, точно желала кого-то схватить и придушить. Уста отворились, по подбородку потекла мерзкая пенистая слюна. Следом грозный крик раздался в пещере хлёстко отражаясь от сырых стен:
– Нет у неё рода! Проклятая она значит! Мы все силу и защиту берём от своих предков, а твоя девка не мечена! Невесть кто с себя скинул, тебе подкинул, а ты, ладная душа и схватила брошенку! Оставь в лесу её зверям на съеденье иль на капище отнеси! Хоть летов пять тогда продюжишь! А не то удушит она тебя собою!
– Не брошу! Доля она моя значит, вынесу, выращу! И пусть, что сама сгину! Не послал Род дитятку кровную, так эта заместь всех неявленных будет! – рявкнула Марья одичалой, схожей на старую оскалившуюся волчицу, сестрице.
– Сберечь хочешь?.. – рыком бросила сестра матушки.
Та боязливо неуверенно качнула головой.
Перебег крика и эмоций захлёстывал дитя, ведь снопы искр танцевали между двумя сёстрами что сцепились руками и объяли испуганного ребёнка гогоча напевая диковинную песнь. Пламя ядовитыми красками царапало стены, на которых далее вычерчивала неведомые символы в ряд старуха. Голова кружилась и у маленькой Жданы, и у той, что наблюдала страшную процессию. Еловые ветви били больно, хлёстко по детскому тельцу, а чёрная животная кровь, которую насилу заставили дитя выпить, сжав перед этим челюсть, выворотилась обратно. Ребёнок обессиленно лежал на колючей шкуре и степенно теряя сознание внимал слухом стройные заветы в завершении:
– Никем не наречена, чужой рождена, витала-витала, да Жданою стала. Никем не наречена, безродовой рождена, витала-витала, да долгожданною стала. Печатью всё закрываю, да лихое с дитя снимаю! Да будет так!
Теперь на белоснежные детские веки падали чистые капельки водицы. Вокруг всё было заволочено дымом от костра, в который наспех бросили еловые ветви. Два силуэта сливались с огнём проявляясь тенями на стенах и подносили к маленькому дитя нож. Последнее, что нынешней Ждане удалось увидеть из обряда и отблесков прошлого – это как вспыхнуло гордое пламя голодно сжирая почти два фута15 ещё тогда густых тёмно-русых волос взымая плату за ритуал.
Марево померкло, а в груди окончательно стало тяжело, точно внутри затесался мешок золы, не оставив места для чистого воздуха.
Глава 2
– Она внутри!
– И… взяли! И… взяли!
– Брёвна валятся! Не сладить!
Отдалённо, сквозь липкую, вязкую и непроходимую темь слышала поглощённая иными мирами дева.
Когда в третий раз её облили полным до краёв ведром студёной воды она наконец открыла глаза и стала озираться. Крепкий белокурый мужчина с массивной челюстью и насупившимися бровями, точно весенняя рожь, сердечно осматривал тёмно-синими глазами девицу нестерпимо ожидая реакции и бережливо удерживая ту на крепких руках.
– Слава Роду, ты жива!..
– Что случилось, Бажен? – прочистив иссушённое горло вопросила она пытаясь встать.
Сперва мужчина противился, не позволяя той даже шелохнуться, но вредность и упорство взяли своё и она выбралась из крепкой хватки заботливых оков. Ступни коснулись разгорячённой земли и, прежде чем твёрдо встать на ноги, тело окатило вновь лютым жаром точно искупалась в реке Смородине, отчего пришлось потрясти головой, дабы убедиться, что она не на чердаке и не ожигается об узор…
Догадка вмиг заставила повернуться на запад и окоченеть от смердящего ужаса, что с головы до пят обуял Ждану.
Изба её матушки, дом, где коротал одинокую судьбу самый близкий её человек до того, пока в его жизни не появился махонький свёрток на крыльце, место, где она встречала каждый день с благодатью и росла на радость маменьке, угол, наполненный никому не веданным счастьем несмотря на злые языки за воротами… горел.
Гаркающее надсмехание, видимо, всё того же смольного ворона, восседающего на последнем колышке ворот, до которого ещё пока не дотянул свои лапы огонь, прервал Бажен со всей дури кинувший в птицу поднятый с земли камень. Вороной улетел, не прекращая издавать сетующий говор разрезая крылами тёмное небо. Не бросая взор на молодых людей, жители Беловодья отчаянно старались спасти хоть малую часть дома от пожара. Сейчас Дана даже не удивлялась тому, насколько сообща все пытались помочь её горю и даже недобрые бабки, что трещали хуже подколодных змей на похоронах матушки, в этот час хромая усердно таскали увесистые вёдра воды не поспевающим мужикам. Кто-то из них протискиваясь сквозь пламя норовил сунуться внутрь, видимо не для того, чтобы удостовериться в отсутствии людей. Ждана тоже хотела было рвануть туда, и если не помочь с тушением, то также забрать хоть что-нибудь, спасти хоть какую-никакую утварь. Твёрдой рукой друг пригвоздил её обратно наземь, да и тем самым охладил мысли, ведь ничего ценного то у неё уже и не осталось… кроме памяти.
Стихия неумолимо пожирала единственный кров девушки выдавая лишь пронзительный треск брёвен, что казалось, будто не лиственница горит, а две души что жили там, рыдают в унисон потеряв навсегда и пристанище и друг друга.
Бажен тесно приглаживал слегка обгоревшие волосы той, которую чтил больше, чем подругу, той, за которую у него болело сердце и ныне не знал, чем помочь девушке. С малых летов они играли втроём и все радости и беды делили поровну, но мужчина давно уже не видел в ней ту прежнюю маленькую босоногую Ждану, ведь сейчас несмотря на худобу, успокаивая, ненароком рукою провёл по округлившимся бёдрам. Но поведение девицы его пугало.
От предложения крова и ночлега девушка отказалась, еду и питьё тоже отвергала и лишь заворожённым и даже безумным взглядом смотрела на полыхающие языки пламени, возбуждённо облизывающие ночной небосвод. Также молодого смутило, что Ждана готовясь ко сну оказалась с непокрытой головой, как положено, однако сослал думы на усталость после тяжёлых событий. Но что случилось потом, белокурый никак не ожидал увидеть. Точно побродившая умом, она, стоя в одной исподней16, то весело улыбалась и смеялась, а затем горько плакала и бранилась, задрав головушку к небу, да так, что после упала на колени напрямик к земле и принялась кричать ругательства столь громко, что никогда и никто доселе не слыхал, что человек способен так горестно завывать. И даже сама не знала зеленоглазка что на неё нашло, однако отчаянно старалась в голове вспомнить полностью песнь, в коей почуяла защиту, без которой и ночь опостылела, и грядущая заря была уже не мила. Она вытащила, как добротное полешко из поленницы, нужный кусок из давеча напрочь забытого.