Юн Чжан – Старшая сестра, Младшая сестра, Красная сестра (страница 15)
Двенадцатого февраля 1912 года император маньчжурской династии отрекся от престола, и власть перешла к республиканцам. На следующий день, 13 февраля, Сунь Ятсен подал в отставку. Он пытался навязать свое «условие», требуя, чтобы Нанкин, который удерживал под контролем «крестный отец» Чэнь, объявили столицей и Юань Шикай занял свой пост именно там. Сунь Ятсен рассчитывал, что при неограниченной власти в городе «крестного отца» ему удастся помешать вступлению Юань Шикая в должность. Делегаты отвергли это «условие» и проголосовали за прежнюю столицу – Пекин. Сунь Ятсен вспылил и «приказал» провести еще одно голосование, пригрозив, что отправит армию, дабы «препроводить» Юань Шикая из Пекина в Нанкин. Делегаты отказались менять свое решение, к тому же никакой армии у Сунь Ятсена не было. Сунь Ятсен покинул свой пост[115]. Десятого марта в Пекине Юань Шикай принес присягу как временный президент Китайской Республики. Сунь Ятсен пробыл на этом посту чуть больше сорока дней.
В апреле 1912 года Сунь Ятсен вернулся в Шанхай, чтобы испробовать другие способы сместить Юань Шикая с занимаемой должности. Одним из центров притяжения в Шанхае были местные сеттльменты[116] – территории, подчинявшиеся не китайским, а западным законам. Готовясь к битве за власть, Сунь Ятсен предпочитал оставаться недосягаемым для противника. Кроме того, европеизированный Шанхай очень нравился Сунь Ятсену, ведь б
В Шанхае бывший временный президент встретил Чарли Суна – они не виделись почти двадцать лет. Чарли, который на протяжении длительного времени проявлял по отношению к Сунь Ятсену невероятную щедрость, с радостью пригласил его в гости. Он считал Сунь Ятсена достойнейшим человеком в Китае и был возмущен тем, что его заставили освободить пост временного президента, так как занявший эту должность Юань Шикай до последней минуты оставался в лагере маньчжуров. С точки зрения Чарли, Юань Шикай был беспринципным оппортунистом. Свой штаб Сунь Ятсен устроил в доме своего товарища. В то время две дочери Чарли – девятнадцатилетняя Цинлин и четырнадцатилетняя Мэйлин – еще находились в Америке; дома жила только двадцатитрехлетняя Айлин. Ей не терпелось хоть что-нибудь сделать для своего кумира, и она вызвалась поработать у Сунь Ятсена помощницей со знанием английского языка.
Попав в гущу политических событий, Айлин изменилась: она расцвела и превратилась в миловидную и обаятельную девушку, от прежней замкнутости не осталось и следа. Ее нельзя было назвать красавицей, но она постройнела и излучала оптимизм. Теперь она вела себя не только деятельно, но и с почтительной кротостью – вероятно, осознавая, что находится среди влиятельных людей, которые вершат великие дела. На гостей Айлин производила приятное впечатление. Джон Клайн, президент основанного методистами Сучжоуского университета, приехал, чтобы пригласить Сунь Ятсена выступить перед студентами. Айлин сразу привлекла его внимание. Рассказ мистера Клайна об их знакомстве дает определенное представление о том, как жил Сунь Ятсен в доме Чарли:
«Сначала, у входной двери, меня встретил личный рикша-кули Чарли Суна. Это был наружный охранник. Если бы он не узнал меня, дальше меня бы не пропустили. После него – еще один охранник, стоявший на посту у лестницы. На втором этаже секретарь остановил меня у двери рабочего кабинета, вошел туда сам и вышел вместе с Алин [Айлин]. Теперь меня сопровождала Алин. Сун и Сунь проводили важное совещание с лидерами партии. Но Алин очень любезно приняла меня, выяснила, зачем я приехал, пообещала, что все устроит, и сдержала обещание. На редкость смышленая и исполнительная юная леди эта Алин. Она непременно добьется многого»[117].
Судя по всему, первой победой Айлин стал Сунь Ятсен. Еще с юности, проведенной на Гавайях, его тянуло к женщинам, которые предпочитали западный стиль жизни. Получившая образование в Уэслианском колледже, Айлин легко его покорила. Советник Сунь Ятсена, журналист Уильям Дональд, румяный светловолосый австралиец в очках, отмечал (по словам биографа самого Дональда), что, когда он беседовал с Сунь Ятсеном, «Айлин часто усаживалась рядом, делала записи и ободряюще улыбалась. Сунь Ятсен переводил спокойный, бесстрастный взгляд с Дональда на нее и некоторое время пристально смотрел, не дрогнув ни одним мускулом… Однажды в Шанхае, после того как очаровательно-застенчивая Айлин прошла через его кабинет, он, внимательно глядя в глаза сидевшего напротив Дональда, прошептал, что хочет жениться на ней. Дональд посоветовал ему подавить свое желание, ведь он уже женат, но Сунь Ятсен сказал, что предложил жене развод». Дональд возразил, что Сунь Ятсен годится этой девушке в отцы (он был на двадцать три года старше Айлин). «Знаю, – ответил тот. – Это я знаю. Но все равно хочу жениться на ней»[118]. Среди соратников-революционеров в Шанхае поползли слухи, будто Сунь Ятсен живет с Айлин[119]. Но это были досужие сплетни: ничего подобного в семье Айлин не потерпели бы, и сама Айлин, набожная, как и ее родители, никогда не вступила бы в такую связь. Безусловно, ей было известно о намерениях Сунь Ятсена. В его взглядах, обращенных на нее, отчетливо читались его чувства. Однако Айлин так и не ответила ему взаимностью. Наоборот, нежелательное внимание Сунь Ятсена вполне могло умерить ее восторги по отношению к нему. Он оказался не таким уж достойным и благородным человеком. Айлин прониклась уважением к Мучжэнь, жене Сунь Ятсена, которая вместе с детьми приехала в Шанхай. Айлин всегда обращалась к Мучжэнь с особым почтением. Когда они куда-нибудь выходили, Айлин брала Мучжэнь под руку и поддерживала ее, так как искалеченные ступни женщины не позволяли ей свободно передвигаться[120]. Айлин всегда называла Мучжэнь «матушкой» – вероятно, таким образом давая понять Сунь Ятсену, что ему следует прекратить свои ухаживания.
Впервые с момента Кантонского восстания 1895 года Сунь Ятсен был рядом с семьей. Ввязываясь в ту рискованную затею, он не побеспокоился ни о ком из своих близких – ни о жене, ни о матери, ни о детях (его сыну Фо было тогда четыре года, а дочери Янь не исполнилось и года). Убегая из Кантона, он бросил свою семью на произвол судьбы. Товарищ Сунь Ятсена Люк Чань, вернувшийся с Гавайев в родную деревню на собственную свадьбу, узнал о провале мятежа. Люк взял на себя заботы о родных Сунь Ятсена, в том числе о его брате А-Ми, и помог им спрятаться в Макао[121]. Затем Люк проводил семью друга на Гавайи – на этот раз уже по просьбе Сунь Ятсена. Когда сам Сунь Ятсен наконец прибыл туда, он занялся исключительно сбором средств для очередного мятежа и практически не интересовался тем, как живет его семья. Проведя на Гавайях шесть месяцев – за это время Мучжэнь забеременела их третьим ребенком, дочерью Вань, – Сунь Ятсен снова уехал.
Слезы родных женщин не вызывали у Сунь Ятсена сострадания. Он часто говорил своим друзьям: «Всякий, кто вовлечен в революцию, должен победить слезы»[122]. Очевидно, сам Сунь Ятсен без особого труда справлялся с этой задачей, так как его всегда окружали наложницы и любовницы. Когда кто-то из приятелей спросил Сунь Ятсена о его любимых увлечениях, он без колебаний назвал сначала революцию, а затем женщин. Известно, что в Японии он поддерживал близкие отношения как минимум с двумя местными женщинами. Одна из них, Хару Асада, жила с Сунь Ятсеном до самой своей смерти (она скончалась в 1902 году), в японских правительственных документах ее именовали наложницей Сунь Ятсена. Когда Хару Асада умерла, ее место заняла юная красавица Каору Оцуки. Ходили слухи, что она родила от Сунь Ятсена дочь, которая никогда не видела своего отца, поскольку он оставил ее мать и даже не написал ей ни строчки.
Жена Сунь Ятсена и его мать были очень несчастны. Престарелая мать недоумевала, почему ее младший сын предпочел жизнь изгнанника и преступника, и возмущалась его откровенным пренебрежением к своей семье. Люк не раз слышал, как она «горько сетовала на то, что пришлось оставить родную деревню» и лишиться дома. Он рассказывал: «Часто, когда я навещал их у А-Ми на Мауи, старушка-мать жаловалась мне, как расстраивают и удручают ее поступки сына. А бедняжка [Мучжэнь] принималась плакать при любом упоминании о революции»[123]. Мучжэнь остро переживала из-за того, что ее мужа никогда не было рядом, он не помогал ей растить детей и не заботился о собственных родителях. Ее искалеченные ноги постоянно болели, отчего бремя жизни казалось почти невыносимым. Ей пришлось спасаться бегством, проделать путь в тысячи километров, нести на руках младенца и следить за старшим ребенком, поддерживать свекровь, которая едва ковыляла на своих забинтованных ногах, и тащить на себе пожитки, изнемогая от усталости и боли. В страхе и смятении она была вынуждена скрываться сначала в Макао, а потом на другом краю света – на Гавайях.
Утешением для матери и жены Сунь Ятсена стала неизменная щедрость А-Ми и его супруги. Эта сильная духом женщина занималась домашним хозяйством и никогда не считала родственников обузой. Она была доброй и справедливой, и женщины почти не ссорились. Со временем Мучжэнь нашла утешение в религии: она обратилась в христианство и каждый день усердно изучала Библию. А-Ми не возражал. Его жена сопровождала невестку в церковь и вместе с ней праздновала Рождество. Супруга А-Ми из уважения к чувствам мужа не приняла христианство. После воссоединения на Гавайях большая семья сплотилась еще сильнее. Мать Сунь Ятсена перестала надеяться на младшего сына и смирилась с его постоянным отсутствием. Она по-прежнему беспокоилась о нем, но годы, проведенные на Мауи, называла самыми счастливыми в своей жизни[124].