Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 6)
Юань Шикай, китайский военный деятель, стал президентом, сменив на этом посту временного президента Сунь Ятсена. Провинции находились под контролем армии, верной Юаню. После смерти Юаня в 1916 году правительство в Пекине ослабло, власть перешла к главам провинций, превратившимся в полунезависимых правителей. В течение следующего десятилетия они вели войны, нарушавшие мирную жизнь в районах сражений. Но были люди, которых эти войны не затронули. Фактически свободно управляемая неоперившаяся республика открывала путь наверх разного рода карьеристам. Перед молодым Мао открывался широчайший выбор: промышленность, торговля, юриспруденция, администрация, образование, журналистика, культура, военное поприще. Сначала он записался в одну из республиканских армий, но через несколько месяцев оставил военную службу, почувствовав отвращение к муштре и обязанностям вроде доставки воды на кухню. Эту обязанность вместо Мао выполнял нанятый им торговец водой. Мао решил вернуться в школу и стал просматривать множество объявлений в газетах (эти объявления, красочные и многословные, были внове для Китая). Его внимание привлекли шесть учреждений, включая полицейское училище, юридическое училище и даже школу, специализирующуюся на подготовке специалистов по мыловарению. Он выбрал общую среднюю школу и проучился там полгода, прежде чем скука заставила его покинуть это заведение. Мао решил заняться самообразованием в провинциальной библиотеке.
Наконец-то он нашел то, что ему было по душе. Целыми днями он просиживая в библиотеке, поглощая новые книги, среди которых были переводы произведений западных авторов. Позднее он говорил, что уподобился буйволу, попавшему в огород и поедавшему все, что там росло. Чтение освободило его ум от традиционных ограничений.
Тем временем отец угрожал лишить сына наследства, если тот не выберет себе приличную школу, поэтому Мао поступил в педагогическое училище. Там не взималась плата за обучение, а питание и жилье обходились дешево, как и в других подобных училищах в те дни. Эти условия были частью усилий Китая по поддержке образования.
Это было весной 1913 года, Мао исполнилось девятнадцать лет. Училище проповедовало широту взглядов, характерную для того времени. Даже само здание было построено в европейском стиле, с романскими арками и широким многоколонным портиком. Поэтому здание училища называли ян-лоу — Иностранное здание. В классных комнатах были деревянные полы и застекленные окна. Студенты были открыты для всего нового, в училище поощрялось свободомыслие, студенты могли создавать учебные группы. Они выпускали статьи об анархизме, национализме и марксизме, в течение некоторого времени в аудитории висел портрет Маркса. Слово «социализм» уже было известно Мао из газет. Теперь его лексикон пополнился словом «коммунизм». Это действительно был период «Пусть расцветают сто цветов» — фраза Мао, которую тот сказал позже, уже будучи у власти, не дав, впрочем, и крупицы той свободы, которой он сам наслаждался в юности.
Мао не был нелюдимым. Как и другие студенты по всему миру, он и его друзья долго и горячо спорили. Училище располагалось рядом с Сян, крупнейшей рекой в Хунани. Купание в Сян вдохновило Мао в 1917 году на написание довольно цветистых стихов. По вечерам друзья отправлялись в долгие прогулки вдоль берега реки, наслаждаясь видом джонок, скользящих мимо Апельсинового острова, засаженного апельсиновыми деревьями. Летними вечерами они забирались на холм за школой и сидели там, споря до глубокой ночи, на траве, в которой стрекотали сверчки и мерцали светляки, игнорируя призывы горна, певшего отбой.
Мао и его друзья путешествовали. Они пользовались тем, что в стране царила полная свобода передвижения, не было нужды в удостоверениях личности. За время летних каникул 1917 года Мао с другом месяц бродили по деревням, зарабатывая на пищу и приют тем, что выполняли каллиграфические надписи на входных дверях крестьянских домов. В другой раз Мао с двумя товарищами по учебе отправился вдоль только что построенной железной дороги. Когда зашло солнце, они постучались в двери монастыря, стоявшего на холме, над рекой Сян. Монахи разрешили им переночевать в монастыре. После ужина друзья стали беседовать в ночной тиши. Один из них был так очарован прелестью тихой ночи, что сказал, будто не прочь стать монахом.
В этом и других разговорах Мао презрительно высказывался о китайцах. «По природе своей люди в этой стране инертны, — говорил он, — они лицемерны, довольны рабским положением и полны предрассудков». Образованные люди того времени часто высказывали подобные суждения, спрашивая себя, отчего же иностранные державы так легко одержали верх над Китаем и почему страна так медленно вливается в современный мир. Но дальнейшие слова Мао были необычно агрессивны. «Г-н Мао также предложил за один присест сжечь все собрания прозы и поэзии, оставшиеся после династий Тан и Сун», — записал друг Мао в своем дневнике.
Это первый известный случай, когда Мао затронул тему, определившую его будущее правление, — разрушение китайской культуры. Когда он впервые заговорил об этом в залитом лунным светом монастыре, слова его не прозвучали так уж странно. В то время беспрецедентной личной и духовной свободы, в момент кульминации свободы в Китае, подвергалось сомнению все, что ранее считалось незыблемым, а то, что считалось неверным, становилось правым. Была ли польза в существовании страны? Института семьи? Брака? Частной собственности? Ничто не казалось чрезмерным или шокирующим, говорить можно было все.
В такой обстановке формировались взгляды Мао на мораль. Зимой 1917/18 года, все еще студент, двадцатичетырехлетний Мао написал обширные комментарии к книге «Этическая система», написанной малоизвестным немецким философом конца XIX века Фридрихом Паульсеном. В заметках Мао отразил главные черты своего характера, остававшиеся неизменными на протяжении шестидесятилетий его жизни и определившие его правление.
Во главе моральной концепции Мао стоял он сам, его «я» превалировало надо всем прочим: «Я не согласен с теми, кто считает, что мораль состоит в том, чтобы мотивом всех поступков было принесение пользы другим. Степень нравственности нельзя определять по отношению к другим… Люди, подобные мне, хотят… удовлетворить свое сердце в полной мере, и, стремясь к этому, мы автоматически создаем ценные моральные кодексы. Разумеется, в мире существуют другие люди и предметы, но существуют они только для меня».
Мао не признавал ограничений ответственности и долга. «Такие люди, как я, в долгу лишь перед самим собой; мы ничего не должны другим». «Я ответствен лишь за ту действительность, которую я знаю, — писал Мао, — больше ни за что я отвечать не должен. Я ничего не знаю о прошлом, я ничего не знаю о будущем. Они не имеют ничего общего с моей подлинной сущностью». Он открыто отвергает любую ответственность перед будущими поколениями. «Некоторые твердят об ответственности перед историей. Я не верю в это. Я забочусь лишь о своем развитии… Я руководствуюсь только своими желаниями. Я не несу ни перед кем ответственности».
Мао верил только в то, из чего он мог извлечь личную выгоду. Доброе имя после смерти, говорил он, «не доставит мне никакой радости, ибо оно принадлежит будущему, а не той действительности, в которой я существую». «Люди, подобные мне, не заботятся о том, чтобы что-то оставить грядущим поколениям». Мао не заботило, что он оставит после себя.
Он утверждал, что совесть может проваливать ко всем чертям, если она идет вразрез с его желаниями: «Две эти сущности должны быть единым целым. В основе всех наших действий… лежит желание и совесть. Если она мудра, то всем поддерживает его. Порой… совесть ограничивает желания, подобные перееданию или неумеренности в сексе. Но задача совести — ограничение, а не противодействие. Ограничения служат прекрасным дополнением к желанию».
Поскольку совесть всегда подразумевает заботу о других людях, а не ставит во главу угла гедонизм, Мао отвергал концепцию. Он придерживался такой точки зрения: «Не думаю, что эти заповеди [«не убий», «не укради», «не клевещи»] имеют что-то общее с совестью. Полагаю, они придуманы из эгоизма в целях самосохранения». Исходить следует из «чистого расчета для себя самого, а вовсе не из послушания показным этическим кодексам или так называемому чувству ответственности…».
Абсолютное себялюбие и безответственность — вот сущность мировоззрения Мао.
Эти качества, по его мнению, должны быть присущи «великим героям», к которым он причислял и себя. Об этой элите он говорил: «Все, что находится вне их природы — ограничения и запреты, — должно быть отметено великой силой их натуры… Отдаваясь своим желаниям, Великие Герои становятся могущественными, неистовыми и непобедимыми. Их сила подобна урагану, поднимающемуся из теснины ущелья, подобна сексуальному маньяку, охотящемуся на жертву… их не остановить».
Другой главной составляющей его характера, о которой говорит Мао, была радость, которую он испытывал во время потрясений и разрушения. «Великие войны, — писал он, — будут вестись, пока существуют небесная твердь и земля, они никогда не угаснут… Идеальный мир, где царит Всеобщее равенство и Гармония [