Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 33)
Мао привез с собой обитые железом ящики, полные документов, газетных вырезок, заметок и стихов личного сочинения. В солнечную погоду охранники вытаскивали ящики во внутренний двор, ставили друг на друга, и Мао, сидя на самодельной скамеечке, читал и перечитывал их содержимое и размышлял, как вернуть утерянную власть.
Он все еще ежедневно получал важнейшие документы и любимые газеты, как националистические, так и коммунистические. Именно в газетах он заметил прекрасный шанс, вполне вероятно подстроенный им самим. Между 15 и 21 февраля 1932 года в главной газете националистов появилось «публичное покаяние», подписанное псевдонимом, который тогда носил Чжоу Эньлай. В «покаянии» Чжоу отрекался от коммунизма и осуждал коммунистическую партию, в особенности за раболепство перед Москвой. Отделение КПК в Шанхае изо всех сил пыталось отразить удар: распространяло листовки и старалось разместить в газетах объяснения о том, что «покаяние» сфабриковано.
Хотя фальсификация не вызывала сомнений, имя Чжоу было замарано, а его власть подточена. Мао поспешил воспользоваться моментом. Будучи реалистом, он понимал, что сместить Чжоу не удастся, и решил добиться от Чжоу поддержки в ограничении власти Чжу Дэ и возвращения себе контроля над армией.
В начале марта Мао пригласили на кризисное совещание, проходившее в 125 километрах к западу от Жуйцзиня, в окрестностях города Ганьчжоу, который Красная армия тщетно пыталась захватить. Получив приглашение, Мао, несмотря на сильный ливень, поспешил к месту встречи. Гуйюань уговаривала его подождать, пока ливень закончится, но Мао настоял на немедленном отъезде и тут же промок до нитки. Всю ночь он мчался верхом на лошади и, прибыв на совещание, бросился критиковать военное командование. Большинство собравшихся лидеров не испытывало желания выслушивать его нотации, и никто не предложил восстановить его в должности командующего армией.
Однако Мао не отступился и, оставшись с армией, принялся приводить свой план в действие. Красные вскоре были вынуждены прекратить осаду Ганьчжоу и большинством голосов решили пробиваться на запад, чтобы соединиться с красными частями, окруженными на границе провинций Цзянси и Хунань. Мао настаивал на противоположном направлении и не желал уступать, поэтому принять окончательное решение должен был Чжоу Эньлай, как лидер партии. Чжоу решил одобрить оба плана, но в направлении, избранном большинством, послал лишь треть армии, а остальных отправил туда, куда хотел Мао. Таким образом Чжоу практически вернул Мао контроль над двумя третями армии вопреки мнению большей части руководства.
Наиболее правдоподобно это экстраординарное решение объясняется предчувствиями Чжоу; он понимал, что безопаснее, пожалуй даже, крайне важно умиротворять Мао. Чжоу знал об угрозе Мао сфабриковать улики участия Пэн Дэхуая и Чжу Дэ (и еще одного партийного лидера, противодействовавшего Мао, Сян Ина) в АБ[24]. Мао глазом не моргнув уничтожил тысячи преданных людей, вставших на его пути, и был вполне способен лично сфабриковать «публичное покаяние». Он имел склонность манипулировать прессой, например создавать слухи о собственной смерти. И почему вдруг сфальсифицированное «покаяние» появилось именно в тот момент, когда Чжоу занял место Мао и стал первым человеком в Советской республике? Чжоу не мог позволить себе нажить такого страшного врага, как Мао.
Возникший в то время страх Чжоу перед Мао так никогда и не покидал его. Мао неоднократно угрожал тем «покаянием» до самой смерти Чжоу более чем четыре десятилетия спустя.
Мао объявил Чжоу и военному руководству, что собирается на северо-восток, но, выйдя в поход, вдруг изменил направление и повел свои две трети армии к юго-восточному побережью. Чжоу он проинформировал, только зайдя так далеко, что бесполезно уже было запрещать ему дальнейшее продвижение. Позже соратники Мао заклеймили этот поход, как вмешательство, «задержавшее исполнение наших планов».
В этом маневре Мао помогал его старый сообщник Линь Бяо, объединившийся с ним ради свержения Чжу Дэ. Линь был главным командиром соединения, переданного Мао. 20 апреля это соединение захватило процветающий город Чжанчжоу у самого побережья, намеченный Мао по личным мотивам.
Одним из мотивов было желание приобрести международную известность, а Чжанчжоу был хорошо связан с внешним миром. Не забывая об освещении этого события в газетах, Мао въехал в город на белом коне. В костюме а-ля Сунь Ятсен и в тропическом шлеме он выглядел значительным, что было для него нехарактерно. Армия маршировала четырьмя колоннами, трубачи дули в трубы. Мао послал соратникам посвященные ему и лично им собранные газетные вырезки, где его подвиги расписывались так: «Красная армия в Чжанчжоу; все побережье потрясено; более 100 тысяч бежали»; «28 иностранных канонерок собираются в Амое». Мао прекрасно понимал, что чем выше его престиж, тем любезнее будет с ним Москва. Действительно, когда год спустя озлобленные соратники попытались избавиться от него, Москва их обуздала, сославшись именно на этот случай. Представитель русских в Шанхае, немец Артур Эверт, уверил их, что поспешил напомнить в Жуйцзинь: «Мао Цзэдун — уже широко известный лидер… И поэтому мы выразили протест против смещения Мао…»
Однако главная причина похода Мао в Чжанчжоу состояла в личном обогащении. В Цзянси он вернулся с многочисленными ящиками, на которых огромными буквами было написано: «Вручить Мао Цзэдуну лично». Этими ящиками заполнили целый грузовик, а когда дорога закончилась, их тащили носильщики. Говорили, что в ящиках — книги, купленные или награбленные Мао, и в некоторых действительно были книги. Однако во многих лежали золото, серебро и драгоценности. Носильщики тайно подняли ящики на вершину горы, сложили в пещере под охраной двух доверенных телохранителей и вход в пещеру запечатали. Руководил акцией брат Мао — Цзэминь, и, кроме немногих ее участников, никто, включая партийное руководство, не знал о перевозке ценностей. Мао подстраховался на случай выхода из партии и ссоры с Москвой.
В мае 1932 года, пока Мао тянул время в Чжанчжоу, Чан Кайши готовился к своему новому, четвертому по счету, карательному походу, собрав для этой цели полумиллионную армию. Создание Советской республики убедило его в том, что коммунисты не станут объединяться с ним для борьбы с Японией. 28 января того же года Япония напала на Шанхай, главный промышленный и торговый центр Китая, расположенный в тысяче километров от Маньчжурии. На этот раз китайские войска сопротивлялись, неся огромные потери. Поскольку военные цели Японии в Шанхайском регионе на этом этапе были ограниченны, Лига Наций смогла выступить посредником в переговорах по прекращению огня. В течение всего кризиса, продлившегося до конца апреля, красные целеустремленно расширяли собственную территорию[25]. После разрешения кризиса Чан Кайши реанимировал курс на достижение «первым делом внутренней стабильности» и снова стал усиленно готовиться к нападению на советские районы.
Получив эту секретную информацию, руководство КПК телеграфировало Мао приказ немедленно вернуть армию на революционную базу. Мао ответил, что не верит в возможности Чан Кайши «осуществить такое же наступление, как его прошлогодний, третий поход», и назвал «мнение и военную стратегию партии абсолютно неверными». Почти месяц он отказывался покинуть Чжанчжоу, пока наконец Чан Кайши не озвучил свои намерения публично, чем доказал неправоту Мао.
29 мая Мао пришлось вернуться в коммунистическую провинцию Цзянси. Из-за того, что он завел войска в мешок, десятки тысяч солдат вынуждены были маршировать на палящей жаре более трехсот километров; многие заболели и умерли. По пути им также пришлось сражаться с дополнительным врагом — кантонцами, которые прежде избегали стычек с красными. Кантонцы вроде бы занимали независимую позицию по отношению к Чан Кайши, но на самом деле замышляли против него заговор. Однако набег Мао на Чжанчжоу встревожил их, ведь город находился всего лишь в 80 километрах от их собственной провинции, и близкая угроза побудила их к действию. Близ города Сюэкоу Красной армии пришлось принять один из немногих действительно жестоких боев, понеся необычайно высокие потери. Отчаяннее других красных солдат сражались недавние повстанцы из армии Гоминьдана; они вступили в сражение обнаженными до пояса, размахивая гигантскими ножами[26].
Несмотря на понесенные Красной армией огромные потери и испытанные солдатами лишения, Мао даже не упрекнули, и он снова стал агрессивно требовать назначения на высший пост в армии — пост главного политического комиссара. Безусловно, его воодушевляло невероятно снисходительное отношение к нему Москвы. Пока Мао прохлаждался в Чжанчжоу, партийное руководство, включая Чжоу Эньлая, послало в Москву коллективную телеграмму, назвав в ней действия Мао «абсолютно противоположными инструкциям К.И. [Коминтерна]» и «стопроцентно правым оппортунизмом». Однако Москва ответила, что необходимо любой ценой удерживать Мао на политической арене и поддерживать его репутацию и статус. Было ясно, что Москва считает Мао незаменимым; Кремль постоянно демонстрировал особое расположение к нему, коим не одаривал ни одного другого лидера. Если бы дело дошло до открытого столкновения, Москва, скорее всего, поддержала бы Мао.