Юн Чжан – Неизвестный Мао (страница 109)
Тогда же Мао столкнулся с новым сопротивлением, на этот раз в лице практически всего Политбюро. Во главе же сопротивления оказался преданный ему, как пес, Чжоу Эньлай, который отвечал за планирование, и поддерживавший его Лю Шаоци. Все они понимали, что астрономической величины цель, которой добивается Мао, недостижима. Мао вывел эту цифру расчетом по методу «от необходимого», исходя не из реальных возможностей, но от того количества продовольствия, которое ему было необходимо для осуществления всех его закупок, и настаивал на этом. План явно предполагал изъятие у крестьянства гораздо большего процента урожая, чем раньше. Поскольку крестьянство и так уже жило на грани голодной смерти, план означал гибель как минимум миллионов людей от голода.
Поняв последствия такой политики, Чжоу Эньлай в феврале 1956 года более чем на четверть снизил финансирование проектов в промышленности. Он не менее Мао стремился сделать Китай сверхдержавой, но не мог не считаться с тем фактом, что у страны просто нет средств на финансирование всего, что планировал Мао, причем одновременно. Поэтому Чжоу Эньлай предложил в качестве альтернативы сосредоточиться на ядерной программе и основных направлениях в промышленности, заморозив до поры до времени другие проекты, для осуществления которых все равно не хватало таких основных материалов, как сталь, цемент и древесина.
Мао, наоборот, желал всего и сразу. Наряду с дьявольски развитым чутьем к сути различных проектов Мао не имел никакого представления об экономике. По воспоминаниям Бо Ибо, Мао в то время требовал и слушал отчет своих министров, но «он считал их чрезвычайно обременительными» и жаловался, что эти доклады содержат только «скучные данные и цифры и никакого сюжета». Однажды, слушая доклад министра, он вдруг нахмурил брови и сказал, что «это хуже, чем сидение в тюрьме» (в которой он никогда и не сидел). Чжоу Эньлай часто получал замечания за то, что он «заваливает председателя Мао скучными данными и цифрами». Мао испытывал трудности даже с основополагающими данными. Однажды, председательствуя на совещании, посвященном торговле с Японией, он подготовил для себя тезисы своего выступления, в которых содержалась цифра объема торговли с этой страной в 280 миллионов долларов, но строкой ниже тот же объем уже назывался равным 380 миллионам долларов, то есть с разницей в 100 миллионов долларов. «Статистические данные и цифры ни в коей мере не были для него святым, — заметил после встречи с Мао в 1957 году второй человек в руководстве Югославии Эдвард Кардель. — Он мог сказать, например, «через двести лет или, может быть, через сорок». Главный экономический советник в Китае Иван Архипов поведал нам с обреченным видом, что Мао «не обладал абсолютно никаким пониманием экономики».
В апреле 1956 года Мао указал своим коллегам на то, что финансирование должно быть восстановлено в полном объеме, но на этот раз они проявили упорство. Мао, разгневавшись, закрыл совещание, на котором рассматривался этот вопрос. Через некоторое время к нему в кабинет зашел Чжоу Эньлай и стал умолять его согласиться с уменьшением финансирования, говоря — и это звучало совершенно необычно, — что его совесть не позволяет ему повиноваться распоряжению Мао. Мао пришел в совершенную ярость, но не мог воспротивиться урезанию.
Ближайшие соратники Мао пошли в данном случае наперекор его желаниям: даже такие жестокие люди, как они, понимали ужасные последствия планируемого председателем шага — миллионы умерших от голода. К этому решению их подтолкнули еще и события, происшедшие в Москве. Там 24 февраля 1956 года на XX съезде коммунистической партии выступил Хрущев и осудил культ личности Сталина, массовые репрессии, а также форсированную индустриализацию страны, стоившую миллионов жизней, — процесс, который на самом деле был куда менее напряженным, чем планировавшаяся Мао индустриализация Китая. После этого коллеги Мао уже позволяли себе критические высказывания в отношении Сталина (всегда только внутри своего узкого круга). Лю Шаоци назвал политику Сталина в отношении крестьянства одной из его «крупнейших ошибок». Бывший человек номер один в партии Ло Фу заметил как-то, что «Сталин уделял слишком много внимания… тяжелой промышленности». «Когдая был послом в России, — сказал он однажды, — я часто заходил в магазины и не мог в них ничего купить. И там всегда чувствовался недостаток продовольствия…. Это должно стать для нас серьезным уроком». «Мы допустили бы большую ошибку, если бы не уделяли внимания развитию сельского хозяйства, — сказал Чжоу Эньлай на заседании Государственного совета 20 апреля. — Уроки Советского Союза и стран Восточной Европы доказывают это». Едва ли кто-нибудь из присутствовавших не понял намека на практику Мао.
Мао отнюдь не возражал против развенчания Сталина, но не по тем пунктам, которые были основой его собственного кредо. Он старался придерживаться той достаточно топорной формулировки, что Сталин был прав на 70 процентов и лишь на 30 процентов ошибался. Причем эти 30 процентов падали не на долю убийств, пыток и экономического хаоса в управлении страной, но главным образом на то, как Сталин вел себя по отношению к Мао Цзэдуну.
Однако Мао не мог открыто пойти против Хрущева, который воплощал собой авторитет Советского Союза, лидера коммунистического лагеря, который передал Мао так много военных заводов, да еще и атомную бомбу. Кроме того, хрущевское неожиданное и решительное осуждение Сталина застало Мао врасплох и заставило его всерьез заинтересоваться Хрущевым. Насколько Мао понял, Хрущев внес сумятицу во весь социалистический лагерь и «потряс целый мир». Это посеяло в Мао благоговейный ужас и внушило ему чувство, что он имеет дело с необычайно самоуверенным и непредсказуемым политическим деятелем, который не позволит манипулировать собой. Несколько раз, пребывая в печальных размышлениях, он говорил: «У Хрущева и вправду кишка не тонка, он осмелился затронуть Сталина. Для этого надо иметь немало мужества».
Мао чувствовал, что ему следует быть настороже. В этой ситуации он не мог дать отпор своим коллегам, когда они ссылались на Хрущева, противостоя политике Мао. Расстроенный и злой, он уехал из Пекина, чтобы обдумать решение в провинции. Региональные руководители (известные как «первые секретари») были особой группой партийных работников, отобранной по принципу слепой преданности высшему руководству. Они должны были, не сомневаясь ни на йоту, проводить в жизнь решения партийной верхушки, чтобы в любом уголке огромной страны выполнялось то, что приказал Мао.
Внезапные незапланированные отъезды из столицы были обычной практикой для Мао, но на этот раз он покидал Пекин самым необычным для себя образом. Совершенно неожиданно поздно ночью в конце апреля он самолично связался if о телефону с преданным ему соратником, командующим авиацией Лю Ялоу, и попросил его подготовить к вылету самолет. Мао никогда не пользовался самолетом, кроме как в 1945 году, когда он по настоянию Сталина слетал в Чунцин. Теперь он хотел как можно быстрее оказаться среди своих приспешников.
Поскольку это был первый полет Мао на самолете собственного воздушного флота, были приняты беспрецедентные меры как в отношении комфорта, так и в отношении безопасности. В самолете была установлена большая деревянная кровать, а о том, кто будет пассажиром самолета, его экипажу сообщили буквально в последнюю минуту. Экипажу пассажир показался несколько отрешенным от всего происходящего: сидя в молчании, он держал в пальцах горящую сигарету, не затягиваясь, пока та не превратилась в длинный столбик пепла, а потом внезапно встал, словно воспрянув ото сна, и дал команду на взлет. Первую посадку сделали в Ухане, где Мао встретил местный руководитель, ярый приверженец председателя, установивший в зале ожидания аэропорта большую статую Мао — возможно, одну из первых в Китае. Мао продемонстрировал свое раздражение, поскольку это происходило как раз после развенчания Хрущевым культа личности, и велел чиновнику убрать ее. Однако этот человек не мог понять, искренне ли желание Мао, и статуя осталась на своем месте.
Затем Мао перелетел в столицу одной из южных провинций — Кантон, где встретился с другим главным помощником-приверженцем, а также с госпожой Мао. Находившаяся здесь его резиденция «Островок» (Сяодао) располагалась на берегу Жемчужной реки, поэтому движение речных судов было прервано, и этот отрезок фарватера строго охранялся. Окружавшим Мао людям было запрещено принимать посетителей или писать письма, звонить по телефону, а тем более покидать резиденцию. Погода стояла весьма душная, и даже пять громадных глыб льда, находившихся в комнате Мао, ничуть не смягчали жару. Окрестности резиденции, засаженные тропическими кустарниками, кишели москитами и мошкарой. Для борьбы с ними в Гонконге был закуплен порошок ДДТ, но успеха эта мера не принесла. Мао выходил из себя, постоянно ругая слуг за то, что они плохо охотятся за насекомыми.
Но на самом деле Мао куда больше тревожили события в Пекине, где его коллеги по руководству страной, в частности человек номер два — Лю Шаоци и номер три — Чжоу Эньлай, сопротивлялись его желаниям и даже все настойчивее продолжали сокращать финансирование проектов в области военной промышленности. Разъяренный таким противостоянием своим планам, Мао решил дать им уникальный предупредительный сигнал. В конце мая он перебрался из Кантона в Ухань, чтобы совершить там заплыв по реке Янзцы, крупнейшей реке Китая. Этим Мао хотел продемонстрировать свою решимость сокрушить противников и показать, что он полон жизненных сил.