Юми Мацутои – Большая волна в Канагаве. Битва самурайских кланов (страница 33)
– Господин Такэно, господин Такэно! – раздался в это время возглас одного из дозорных на заставе. – Они снова идут. Враг наступает!
– Великие боги! – вскричал Такэно. – Мы теперь можем надеяться только на себя. Все по местам! Пришло время умереть, так покроем же наши имена вечной славой!
Последней атакой на заставу руководил мелкий князек, из числа тех, что примкнули к Мицуно. Отряд князька пришел утром из города, где подавлял последние очаги сопротивления жителей столицы.
Этот князек был начисто лишен воображения, не имел предчувствий и не умел смотреть в будущее. Он был уверен, что еще немного, и война закончится победой Мицуно и его союзников, а значит, надо было иметь подобающий победителю вид. Именно поэтому князек облачился в свои парадные доспехи: его шлем был украшен ярким пышным оперением и в наплечниках доспехов тоже топорщились перья; поднятое забрало шлема сверкало на солнце, как зеркало, гладкий панцирь сиял серебристой синевой, а поверх него висела на цепи золотая дощечка с изображением дракона; чешуйчатая бронзовая юбка, скрывающая ноги до колен, сияла медным блеском; налокотники, наколенники, поножи были чеканными, протравленными красной краской, а перчатки сделаны из черных железных колец.
Сидя на белой лошади, укрытой алыми попонами, князек отдавал приказы, а вокруг него стояли знаменосцы со штандартами и значками. Сам ввязываться в бой он не желал, потому что не видел в этом для себя никакой выгоды.
Такэно сразу же заметил этого князька, и вначале едва не рассмеялся, но тут сердце проколола непонятная боль. Такэно удивился, но раздумывать об этом было некогда, – вражеские солдаты уже взбирались на частокол. Выхватив меч, Такэно бросился им навстречу со свирепой яростью тигра и беспощадной холодностью нападающей змеи.
Раздались отчаянные крики, жалобные стоны, предсмертные хриплые возгласы, – Такэно не обращал на все это никакого внимания. Он рубил, колол, резал своим мечом, успевая в то же время отражать удары. Десять лет жизни ушло у Такэно на этот бой, если мерить года по напряжению человеческих сил, и всего десять минут длился бой, если измерять его движением солнца по небу.
Враг не стерпел ужаса смертельной драки и отошел. Такэно видел, как злобно ругается разодетый князек, как спешно отдает он новые приказы и грозит кому-то мечом. Такэно огляделся: ни единого живого человека не было на заставе, повсюду лежали одни неподвижные тела. Он остался без воинов – честь и слава им, павшим героям!
Такэно посмотрел назад, на замок. Там еще продолжалось сражение, но лишь с одной стороны крепостных стен. Замок выстоял, это было ясно. Воины из замка могли бы теперь ударить сюда, в направлении заставы, но ворота по-прежнему были заперты. Последняя надежда на подкрепление умерла.
Такэно окинул взором дымное небо и приставил меч к животу. Смерть не страшна, страшен позор плена. Принять смерть от своего меча, – самого ценного, что есть у воина – это благо. Бесстрашие и стойкость до конца – залог бессмертия духа…
Такэно отвел меч, примериваясь как лучше ударить, и в этот момент опять, помимо своей воли, бросил взгляд на разодетого князька, который, спешившись, приближался к заставе позади линии своих атакующих солдат. Странное видение предстало перед Такэно: он вдруг увидел этого князька посреди огней пожарищ: тот стоял с окровавленным мечом над убитой беременной женщиной и с грубым хохотом говорил что-то своим солдатам.
– Йока! Моя Йока! – воскликнул Такэно, и дух его преисполнился гневом и страданием, которые превысили все человеческое и все земное. Тело Такэно перестало существовать, оно превратилось в не имеющую плоти страшную силу, и сила эта поднялась над землей. Внизу промелькнули изумленные лица вражеских солдат, и через мгновение меч Такэно вонзился между остекленевшими глазами напыщенного князька.
Тут Такэно снова обрел плоть; он упал на землю и уже не смог подняться: его стали бить и кромсать с таким остервенением, что тело его превратилось в кровавые лохмотья. Последнее, что он услышал, были три удара гонга в замке; потом сознание Такэно померкло, и его земная жизнь прекратилась.
К вечеру все было кончено: армия Мицуно позорно бежала, не выдержав сокрушительного удара пехоты господина Канэмасы.
А ночью воздух наполнила прохлада, и к рассвету роса покрыла траву и камни у реки. Из замка выехал маленький конный отряд во главе с князем. Не глядя на заваленные трупами реку и перешеек, не глядя на догорающий город, князь вброд переправился через правый речной проток и поехал вверх по течению, пока не достиг широкого луга, по краям которого стояли сосны. Здесь он вновь переправился через реку и слез с коня, приказав своим телохранителям спешиться поодаль.
Корни сосен свисали тут с обрывистого берега, отбрасывая тень на заводь, заросшую камышом и осокой. А одна сосна, вся скривившись, росла так низко над водой, что почти касалась ветвями холодной стремнины реки. Князь сидел под соснами и смотрел, как под лучами восходящего солнца вспыхивают искры в капельках росы.
прошептал он. – Капли росы – это слезы о нас. Слезы обо всех живущих, которые уйдут, и обо всех ушедших, которые не вернутся… Плачь, ветер, много слез придется тебе сегодня пролить. Многих друзей мы уже не увидим никогда…
Все чего достиг
Худой истощенный старик упорно взбирался в гору. Он вел за руку мальчика лет семи-восьми, который сильно хромал и часто останавливался от усталости.
– Идем, идем, Такэно, – говорил ему старик. – Скоро мы придем туда, где будем жить.
Мальчик покорно продолжал следовать за стариком, не произнося ни слова.
Достигнув вершины горы, старик опустился на землю и схватился за сердце:
– Ох, Такэно, такие прогулки уже не для меня!
Он перевел дух, помолчал немного и прибавил:
– Но жить мы будем именно здесь. Ты удивлен? Ты хочешь спросить, где мы будем ночевать, где наш дом, а еще – откуда мы будем брать воду и пищу? Я все это продумал. Сегодня мы переночуем на голой земле, укрывшись одеялами. Нам не привыкать: мы с тобой не одну ночь провели таким образом. А завтра начнем строить жилище – тут много камней и мы сложим из них хижину. Крышу сделаем из тростника, который наберем внизу, на морском берегу, а для воды выроем колодец, и дожди наполнят его до краев; до тех пор придется носить воду из старого колодца в заброшенной деревне. Когда воды станет много, мы разобьем огород прямо на склоне. У меня в сумке есть семена овощей и злаков – если великие боги будут благосклонны к нам, мы сможем дважды в год снимать хороший урожай. Пока же обойдемся тем, что даст нам море: в этих местах хороший лов рыбы, кроме того, у берега в изобилии растут съедобные водоросли. Вот так вот, Такэно, скоро мы с тобой не будем знать нужды!
Старик весело глянул на мальчика, но тот безучастно смотрел на море, сидя на земле и обхватив колени руками.
– Конечно, тяжело лазить вверх-вниз по этим склонам, зато здесь безопасно, но самое главное, только так ты сможешь выздороветь. Тебе сейчас нужно как можно больше ходить, – а нет ничего лучше, чем ходьба по горам, – и как можно больше работать, потому что работа исцеляет. Ты слышишь меня, Такэно? Ты слышишь своего дедушку Сэна?
Мальчик безучастно смотрел на море.
Старик Сэн вздохнул.
– Ничего, все образуется, – сказал он. – Сейчас я достану одеяла, и ты ложись, отдыхай. Не хочешь сперва поесть? У меня остались лепешки и сушеная рыба. Не хочешь, нет? А пить? Дать тебе воды?
Мальчик все так же смотрел на море и не говорил ни слова.
– Ну, ладно, отдыхай, – Сэн обнял мальчика за плечи, уложил на землю и накрыл одеялом. – Спи, Такэно, все будет хорошо.
Мальчик быстро уснул. Старик пошарил в большой дорожной сумке, достал тыквенный кувшинчик с водой и черствую лепешку. Отломив от нее кусок, положил его в рот и принялся медленно жевать, запивая водой из кувшина.
Закончив свою нехитрую трапезу, старик убрал кувшин и остатки лепешки обратно в мешок и застыл, сидя на корточках. Вначале он бормотал что-то про себя, а затем начал говорить вслух, видимо, по давней привычке:
– Да, две бездомные собаки: старик и мальчик. Но мы выживем с тобой, маленький Такэно, мы выживем, – не бойся, малыш… Когда я шел в город, война преградила мне путь; у меня не было пищи и воды; я почти умер. Но неведомая сила не дала мне умереть, она упорно вела меня вперед.
Я понял, зачем я еще нужен на этом свете, когда достиг цели. Те, к кому я так стремился, умерли. Не было моего Такэно: мне сказали, что он погиб, но его тело не найдено или не опознано. Не было моей Йоки: мне сказали, что, скорее всего, ее убили, а может быть, она сгорела в огне пожара. Да, их уже не было среди живых, но остался маленький Такэно: я нашел его, – да, я его нашел! – в приюте, который открыли монахи для раненых. У малыша была перебита нога, тело его было обожжено; он перестал говорить. И вот тогда я и понял, зачем я еще нужен на этом свете: я должен был жить, чтобы жил этот мальчик.
Я выходил его и увел из города, он бы не смог жить там после всего случившегося; он бы и не смог жить там, став таким, каким он стал. Город не любит больных и увечных, город любит сильных и здоровых. Мы пришли сюда; здесь я уже нашел приют однажды.