Юми Мацутои – Большая волна в Канагаве. Битва самурайских кланов (страница 19)

– Мы бы не увидели его в любом случае: не такой был человек Сотоба, чтобы являться нам после своей смерти, – успокоил его Сэн. – Я сказал, что есть люди, у которых воздушное тело пребывает на земле достаточно долго – это или плохие люди, или те, чья душа была отягощена чем-то. Плохие умершие люди, преисполненные злобой к живым, досаждают им и творят всяческое зло – ну, как тот бондарь. Они нагоняют на живых страх – от страха восприятие людей обостряется, и они начинают видеть воздушное тело умершего человека. Однако существование воздушного тела ограничено: рано или поздно оно исчезает, и остается только третье тело, которое существует само по себе.

– А оно что делает? – маленький Такэно съежился под одеялом.

– Не бойся, оно совершенно безобидное, – успокоил его Сэн. – Это сосредоточение высших переживаний, чувств и мыслей человека. Такое тело существует в форме, недоступной для восприятия обычных людей. Лишь люди, достигшие высшего просветления, которых мы называем «Просветленные Духом», видят сияние третьих тел: они видят, как везде, подобно светлячкам, мелькают такие тела.

– Как хорошо, что мы – не Просветленные Духом! – прошептал маленький Такэно.

Сэн тихо рассмеялся и погладил мальчика по голове.

– Какой ты еще глупенький! Радуешься тому, чему надо огорчаться… Но продолжим разговор о жизни после смерти. Третье тело существует более или менее долго, смотря по большей или меньшей силе страстей умершего человека. Если вся его жизнь была посвящена только тому, чтобы служить своим страстям, тогда его пребывание в третьем теле будет очень продолжительным. Третье тело соткано из волнений и страстей, и если их много, оно станет для нас после смерти крепко построенной тюрьмой с толстыми стенами.

Но все преходящее имеет свой конец: когда очищение свершилось, дурные чувства изжиты и отброшены, человек переходит в следующую сферу, в небесный мир. Здесь, в высшем мире, пребывание его будет продолжительным или кратковременным, судя по тому, чем была его жизнь на земле. Если его жизнь была сильна и благородна, если он выработал в себе высокие чувства, он будет жить очень долго в небесной сфере. Здесь мы воспримем гармонию высших сфер; именно здесь мы можем осушить до полного насыщения чашу познания.

Вот почему мудрость требует благородной жизни уже здесь, на земле, не дожидаясь посмертного существования. И не следует думать, что достаточно одного молитвенного мгновения, чтобы достигнуть неба! Вселенная управляется законом абсолютной справедливости, законом причинности. Земная жизнь определяет всю последующую жизнь, и несомненно, что мы сами куем те цепи, которые впоследствии будут связывать нас.

Люди, полностью очистившиеся от страстей и дурных желаний, люди просветленные навечно остаются на небе, наслаждаясь блаженством, называемым нирваной. Но таких людей мало, большинство должны будут вернуться на землю, чтобы начать новый жизненный цикл. Промежуточный процесс между смертью и новым рождением занимает период от тысячи до полутора тысяч земных лет. Затем душа облекается в новое третье тело, а оно, в свою очередь, во второе тело и тело из плоти и кожи, образующееся в организме новой матери человека, которому предстоит вновь начать земную жизнь.

– Да, да, понятно, – сонно пробормотал маленький Такэно.

– Жизнь не прекращается никогда, она везде присутствует, ее можно найти в глубоко скрытом виде даже в недрах холодного камня, и потому смерти нет – всюду есть только жизнь. Но жизнь это испытание, особенно – жизнь человека. Жизнь человеческая, осознанная, просто обязана быть основана на добре, милосердии, сострадании; она должна быть царством высокого духа… Ты понимаешь меня, малыш?

Сэн нагнулся над маленьким Такэно, вглядываясь в его лицо. Мальчик крепко спал. Сэн улыбнулся:

– Спи, малыш, спи. В такую погоду хорошо спится; ветер снова стонет в деревьях…

Утро свежего снега

Ровным белым светом наполнилось утро – снег лежал повсюду: на деревьях и дорожках сада, на клумбах со срезанными цветами, на крыше дома и на террасе, на берегу озера, на галереях и золоченых перилах княжеского дворца. Снега выпало так много, что даже высокие кусты вечнозеленого бересклета утонули в нем и лишь верхние его листья выглядывали из огромных сугробов.

Холода, державшиеся несколько дней, отступили; плотное снежное одеяние укрыло землю от мороза, и свежесть утра была мягкой и приятной. Вскоре после рассвета закрывавшие небо облака начали таять; солнце, поднимающееся над лесом, вначале раскрасило нежными розовыми лучами белизну снега, а потом, засияв в полном блеске, заставило сверкать и переливаться снежное покрывало.

Но это великолепие было недолгим: едва солнце поднялось выше, едва его лучи набрали силу, как снег обмяк, потускнел и перестал светиться. Скоро на дорожках и лужайках появились проталины; к озеру побежали ручейки талой воды, сперва робко, а потом все увереннее и сильнее. С деревьев с шумом начали падать громадные снежные комья, от веток и стволов пошел пар.

Оживившиеся воробьи стаями носились по оттаявшим полянкам, разыскивая корм и барахтаясь в лужах. Все живое знало, что оттепель скоро закончится, и вновь вернутся зимние холода, но тем прекраснее казалось это утро, наполненное солнцем, снегом и теплом.

Такэно еще затемно покинул заезжий двор, где он был единственным постояльцем. Сонный хозяин, у которого скулы сводило от непреодолимого желания зевнуть, открыл для Такэно ворота, и, получив положенное вознаграждение, долго кланялся ему вслед.

Такэно ехал через заснеженные поля; дорогу за ночь замело и только поставленные по ее краям вешки указывали путь. До княжеского поместья оставалось совсем немного – небольшая долина, а затем невысокая гора. По противоположному склону ее рос густой кедровый лес, спускающийся к озеру. На озере стоял дворец князя, а рядом раскинулся парк, где был домик садовника. Туда и спешил Такэно; там ждали его те, кого он любил, и кто любил его.

Он хотел доехать до поместья еще до того, как утренняя заря сменится сиянием дня, но быстро добраться до поместья Такэно не удалось: обилие снега помешало этому. Конь, то и дело проваливаясь по брюхо, запыхался, не дойдя даже до деревни, которая стояла на краю долины. Волей-неволей Такэно пришлось сделать здесь остановку. Крестьяне страшно переполошились при появлении такой важной персоны. Немедленно был разбужен староста, который прибежал встречать высокого гостя.

Со времени своего посвящения в самураи Такэно уже привык к почтению и страху, которые он вызывал теперь у простого люда, но только здесь, в глухой деревне, он почувствовал, что является представителем чего-то большего, чем высшее сословие. В родной рыбацкой деревушке Такэно люди больше преклонялись силам стихии, чем земной власти, ибо эти силы были страшнее и могущественнее власти любого земного правителя. От этих сил зависела сама жизнь рыбаков: Океан был для них божеством, грозным и милосердным одновременно.

В городе же, где Такэно жил в последние годы, земной власти было слишком много: ее признаки, ее вмешательство ощущались повсюду, отсюда священный характер власти ослабевал – она становилась обыденностью. Эту власть чтили, ее боялись, но не так, как чтят и боятся великих богов. В суетности городской жизни не оставалось места для тайны, не было душевного трепета, а подлинное уважение распространялось только на личности. Но и среди них один лишь князь вызывал благоговейный ужас и одновременно чистую любовь, то есть те самые чувства, которые смертные люди питают к великими бессмертным богам.

Однако в глухой деревне, питавшейся соками земли, понятие власти было столь же незыблемым, как сама эта земля, а сила власти была такой же сокровенной и животворящей, как сила земли. Во власти крестьяне находили опору, даже не видя тех, кто ее составлял; она являлась надежным свидетельством того, что все идет по раз и навсегда предначертанному пути, подобно тому, как в природе сменяли друг друга времена года, и каждое из них было отмечено своими чертами, повторяющимися из века в век. Конечно, случались отклонения, – например, поздняя весна или холодное лето, – но они были не более чем капризами богов, позволяющими лучше оценить мудрость и святость установленных традиций.

Крестьяне были уверены, что и власть похожа на этот божественный порядок; если же власть шаталась, то исключительно из-за дурного влияния тех, кто оторвался от земли, от ее традиций и обычаев но рано ли поздно все возвращается на круги свои, потому что человеку предписано жить не в море и не в воздухе, а на земле.

Первый снег

Нынешняя княжеская власть была тверда и надежна, она была действительно прочной земной властью, поэтому и отношение крестьян к Такэно было не просто уважительным: оно было трепетно-сокровенным. Никого не смущало при этом, что он был еще молод, – разве боги бывают старыми? Глава деревни, который был старше Такэно раза в четыре, обращался к нему так, как будто Такэно годился ему в дедушки и был отмечен печатью глубокой мудрости. Остальные крестьяне боялись даже приблизиться к гостю: они в полной неподвижности созерцали его издали, осмеливаясь лишь перешептываться изредка. Все пожелания Такэно исполнялись моментально и с великой охотой. Конь его был обтерт сухой чистой соломой, напоен и накормлен, однако, к большому огорчению старосты, сам господин самурай отказался от угощения.