Юля Тихая – Половина пути (страница 6)

— То есть… — Ольша лихорадочно искала оправдания и снова вонзила ногти в предплечье, — я имела в виду…

Но Брент смотрел на неё спокойно. И сказал ровно:

— Я всего лишь хотел напомнить, что при роте есть медичка, она могла бы на тебя посмотреть. А в Рушке будет аптека. Подумай, ладно?

Глава 9

Ольша подумала.

Потом подумала ещё раз, и ещё, и ещё немного. А вечером, после скудного ужина — они доехали до посёлка, когда на него только-только упала ранняя темнота, — поймала Брента, спросила у него разрешения отойти и отыскала медичку.

Она была немолодая, дородная и очень безразличная, что почему-то показалось Ольше успокаивающим. Лечить прибившихся к поезду спутников она вообще-то была не обязана, и сбивчивые ольшины объяснения слушала безо всякого выражения. Стояла у забора, шумно затягиваясь дымом и пожёвывая самокрутку.

— Давно? — она так и смотрела куда-то вдаль, пока Ольша вгоняла ногти в нежную кожу предплечья.

— Недели две… может, две с половиной. Не помню точно…

Медичка покачала головой, сплюнула и метнула бычок в сугроб.

— Ну пойдём. Зовут тебя как?

— Ольша…

Посёлок был совсем небольшой, и гостевого дома, пусть даже маленького, в нём не было. Зато местные охотно теснились в домах, уступая роте комнаты и чердаки, и кормили со своего стола, просто, но от души. Расплачивался за всех Горлем, с местным старостой он говорил, как со старым знакомым.

Медичку разместили в бане. Протоплена она была не слишком щедро, зато внутри вкусно пахло можжевельником. Женщина шикнула и помахала руками на устраивающихся в комнате людей, изгоняя хозяйственниц и огневичку из будущей смотровой, вынула из сумки инструменты, сняла с печи чашу с кипятком.

— А чего стоим? Ты раздевайся.

Ольша прикусила губу и принялась стягивать ботинки.

На вид медичка была грубовата, но действовала аккуратно и причиняла боли не больше нужного. И всё равно Ольша исщипала себе все руки, а в уголках глаз собрались стыдные мутные слёзы.

— Сейчас потерпи… да, неприятненько, а ты что думала? Вот тут почистить надо, а без ниток обойдёмся. В целом ничего страшного, свищей я не вижу, всё мелкое, да и было бы крупное — ты б давно от сепсиса загнулась. Ну, ну, почти всё уже, расслабься. Расслабься, я кому говорю! Здесь сосудик бы прижечь, сама сможешь? Я направлю.

Ольше уже приходилось применять стихию к ранам, — больше к чужим, но и к своим тоже. Каждый раз незабываемые впечатления, искры из глаз.

— Ну вот, всё обработали. Заживает плохо, потому что нужны чистота и покой. Питаться получше, витамины, хорошо бы постельный режим, но куда нам с этим, да? Мыться прохладной водой, не тереть, промакивать. Бельё кипятить и менять каждый день, лучше дважды. А так ещё неделька — и зарастёт потихоньку, оно бы и раньше зажило, если бы не гематома вот здесь. Кости все целы? Ушибы, ещё что?

— Поджило уже вроде…

— Ну, ладно. Сбор тебе дам из травок, две столовых ложки на кружку, и на ночь, он укрепляющий, чтобы зараза всякая не пристала…

Медичка говорила и говорила, спокойно, дельно, с необидной усмешкой. Что-то объясняла, что-то советовала, а сама закладывала инструменты в металлическую коробочку и ставила кипятиться, убирала в коробку склянки, тщательно мыла руки. Ольша кивала, как болванчик, хотя давно запуталась в инструкциях. Её всю трясло: не столько от боли или страха, сколько от самой ситуации, от этих прикосновений и от усталости. Тянущее, выматывающее ощущение внизу успокоилось, но так и не ушло до конца и напоминало о себе при каждом движении.

«Ничего страшного», так она сказала. Это, выходит, Ольша — мнительная неженка, можно было и потерпеть, как терпят женщины, чьи мужчины не умеют или не хотят держать себя в руках. Но противная склизкая боль так и не прошла за много дней, внутри что-то тревожно пульсировало, а каждый поход в кустики сопровождался пронзающей резью.

— …вдруг жар или потечёт странное, сразу к медику. И поберечься. Мужикам не давай!

— Это если он спрашивать будет, — пробурчала Ольша, украдкой вытирая глаза.

— Кто?

— Ну…

Ольша отвела взгляд. Озвучивать это было неловко: пока что Брент не сделал ей ничего плохого, только хорошее, а что смотрит чуть внимательнее, чем надо, — так это и не преступление.

— Не, — медичка отвергла эти подозрения без всяких размышлений, — даже не думай, Брент нормальный мужик. Я его со Стены знаю, он котят не топит.

— Котят?..

Медичка посмотрела на неё с усмешкой. Что бы, мол, ты понимала в котятах!

Кроме травяного сбора она сунула Ольше в руки располовиненную бумажную упаковку с марлевым бинтом. Не такая она и безразличная, вовсе и наоборот. Добрая, даже странно, армейские медики обычно всё равно что из стали сделаны. А здесь видно, что жалеет.

Очень хотелось плакать, но Ольша запихивала в себя зряшные эмоции изо всех сил, пока не прорвались. Если начнёт сейчас рыдать, неизвестно, когда остановится.

— А можно уже посмотреть, не… то есть… от этого ведь тоже дети бывают.

— Я тебе как должна это понять, наложением рук? А для средств на всякий случай тут уже так-то поздно. Если недели за три женские дни так и не начнутся, обратись к доктору. Только к медику, а не к какому попало коновалу, слышишь меня? И без самодеятельности!

Ольша кивнула. Потом уняла трясущийся подбородок и кивнула ещё раз. Только бы обошлось, ну пожалуйста, пусть здесь повезёт, не так ведь велики шансы. О других вариантах и думать страшно. Избавляться от собственного ребёнка — горько до боли, но и носить его после такого — невыносимо.

— Спасибо, — хрипло сказала Ольша, поправляя одежду и зябко обнимая себя руками. — Сколько я вам должна? Сбор, марля, и вообще…

Медичка хмыкнула.

— Давай горло твоё всё-таки посмотрю. А то зря я, что ли, взятку приняла пирожками!

Глава 10

— Спасибо, — неловко сказала Ольша, расстилаясь на полу чердака.

— М?

Брент передвигался по помещению на четвереньках. Дом был совсем небольшим, а сруб низким, и если Ольша ещё могла ходить, сгорбившись, то Брент мимо печной трубы протиснулся с трудом. Зато здесь было тепло и пахло вкусно: поперёк чердака были натянуты сотни верёвочек с сушащимися грибами, кольцами яблок, ягодами и банными вениками.

— Мне медичка сказала про пирожки.

Брент хмыкнул, по-собачьи тряхнул головой и, наконец, улёгся.

— Ерунда. Тача всё равно бы не отказала, пирожки — это так, чтоб была подобрее.

Ольше понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить: Тача — это и есть медичка. Знакомиться с ней было как-то неловко. А Брент в роте явно знал и её, и Горлема, и нескольких стихийников, с которыми и болтал большую часть вечера о чём-то своём. Но вряд ли он сам с ними служил, слишком отстранённо себя вёл, и во время перегонов скучал в фургоне.

— Помогла хоть?

Ольша пожала плечами, а потом поняла, что он едва ли мог увидеть это в темноте. Пришлось отвечать вслух:

— Написала полоскание и масло, я куплю в Рушке.

Брент буркнул что-то одобрительное и завозился, устраиваясь поудобнее, а Ольша украдкой выдохнула.

Вряд ли ведь Тача станет пересказывать ему подробности? Медичка даже не удивилась как будто, что Ольша пришла с ней не с горлом, а с другими вещами. Не ругалась, не закатывала глаз, почистила воспалившийся разрыв, что-то обработала. Знать, что во въевшихся неприятных ощущениях нет ничего опасного, было неожиданно… освобождающе. Как будто что-то разжалось внутри.

А может быть, пусть и перескажет. Тогда он, наверное, и не полезет, котята там или не котята. Меньше всего Ольше хотелось сейчас ложиться под мужчину.

Она глубже замоталась в одеяло, поджала пальцы ног, согреваясь. Брент лежал на спине, и в темноте можно было различить движение, с которым ходила вверх-вниз широкая грудная клетка. Дышал он ещё часто, так, как не дышат спящие.

Ольша упрямо пялилась в темноту и дождалась, пока Брент расслабился и засопел, и только тогда позволила себе прикусить костяшки пальцев и выдохнуть. Как назло, теперь слёз не было, только гулкое опустошение и муторная тревога.

Вся эта безумная новая жизнь казалась ненастоящей. Не чердак, а ширма из фанеры и картона. Не люди, а стихийные твари, зачаровывающие сознание игрой солнца в толще воды. Всё это понарошку, всё неправда, а на самом деле…

Ольша замоталась в одеяло плотнее. Тяжесть натянутой ткани на плечах. Казалось, это обнимает кто-то, родной, привычный, прижался со спины и греет своим теплом. И Ольша шепнула едва слышно:

— Лек… расскажи что-нибудь?

Темнота откликнулась охотно, рассмеялась знакомым голосом, и в ушах само собой зазвучало:

— Зашли как-то наш королевич, канцлер тангов и румский принц в публичный дом и решили поспорить, кто из них за ночь…

Окончание этой истории Ольша не помнила. Лек знал много сотен скабрезных анекдотов, и каждый раз, когда ей казалось, что она больше ничему не будет удивляться, Лек рассказывал что-то особенно ужасное. Наверное, он мог бы ещё долго её шокировать, раз за разом расшатывая границы допустимого, но самые отвратительные шутки Лек унёс с собой в могилу.

На выработке Ольша умела убедить себя, что вот он, Лек, сидит за столом напротив, травит байки, и они болтают обо всём. Она почти видела его — и понимала вроде бы, что это нереальное, но отказывалась придавать этому значение.

Может быть, это было помутнение. Может быть, только так Ольша и смогла не сойти тогда с ума.